Павел Кричевский о понятных/понятых стихотворениях, исчерпанности поэтических форм и вопросах, на которые поэзия не знает ответ
Журнал POETICA продолжает цикл интервью с нашими авторами и авторками — мы предлагаем выбрать несколько вопросов об аспектах поэзии и личной практики из заранее заготовленного списка, который будет постоянно дополняться и корректироваться. Наш сегодняшний гость — Павел Кричевский.
— Что должен знать/уметь автор или авторка, приступая к созданию поэтического текста?
— Главная «характеристика» пишущего — очерченный ими для себя круг чтения. Для меня это вся мировая поэзия, включая «Гильгамеша», «Пополь-Вуха» и другие эпосы, античность и Средние века, английская метафизическая поэзия и т.д. Особенно внимательно вчитываюсь (вплоть до изучения поэтических техник) в У. Уитмена, Т.С. Элиота, Э. Паунда, русский авангард, неофициальную поэзию и американскую языковую школу; метареализм и современный немейнстримный верлибр. Здесь уместно сравнение с айсбергом: собственноручно написанное — лишь малая толика творчески переработанного; как и верхушка айсберга, выступающая над водой: малая его часть.
Что же касается поэтического письма, то это можно сравнить с поиском клинамена: микроскопического, профанным зрением незаметного отклонения «атомов высказывания», столь же непредсказуемого, сколь и неизбежного в поэзии. (По Лукрецию, если бы не было непредсказуемого отклонения, а следовательно, столкновения атомов, то природа никогда бы ничего не создала.) Поиск клинамена — невозможная работа, но именно этой невоможностью она и необходима. А без неё условная «ясность» поэтического текста фальшива.
— Стихотворение, понятное до конца, погибает?
— В этом вопросе ключевое слово: «понятное». Понять — это как? Объяснить обыденными словами моральный посыл? Логику синтаксического построения? Образы и метафоры? Поэзия противостоит обыденному языку, точнее, поэзия — это то, что восстаёт против языка обыденности с его раз и навсегда решённым императивно-подчинительным рабством. Другими словами, если понимание — это объяснение стихотворения (себе или другому), то вопроса о его гибели в результате понимания не существует. Поэзия — это антипонимание, антиобъяснение, потому что понимание и объяснение имеют тенденцию сводиться к клише.
Более плодотворное определение даёт Александр Уланов в одном из интервью: «Понимание — открытие <…> новых возможностей, которые многозначны и не определены заранее». Исходя из этого, существует, скорее, перманентная поэтическая работа, а не копание в уже написанном. А попытки объяснить Целана, Мандельштама, Рильке, Айги и других значимых для меня поэтов кажутся если не кощунственными, то, по крайней мере, неплодотворными.
Я исхожу из того, что поэзия и стихотворение — онтологически противоположны и несовместимы (как несовместимы вода-отражение и вода-утоление жажды; сделать глоток означает разрушить отражение). Для меня очевидна правота Т.С. Элиота, когда он утверждает, что «отвлечённая концепция личного опыта в предельной его интенсивности, опыта, что становится универсальным и нами зовётся «поэзией», может в стихе найти воплощение»[1].
Стихотворение — лишь потенциальный фрагмент поэзии, изъятый (вырезанный) из поля чистого звука, которое вырастает из особого рода тишины, чистым звуком чреватой. Рождение стихотворения — бережное, но всегда болезненное очищение чистого звука от наносных слоёв обыденной речи, внедрение в тишину. Конечно, это очищение происходит фрагментами и репрезентуется миру (в том числе самому поэту в состоянии не-письма, то есть, «когда не требует поэта к священной жертве Аполлон») через обыденный язык. Другими словами, стихотворение как бы «вырезается» поэтом-письмом из живой ткани (поля-поэзии) и бросается в мир на съедение «пониманию» и «объяснению». Именно в такой экзистенциальной ситуации существует поэт, обречённый снова и снова ранить язык, вырезая из него фрагменты поэзии.
— Насколько исчерпаны возможности силлабо-тонического стиха? Что проще написать: регулярный или свободный поэтический текст?
— Возможности силлабо-тонического стиха, как и любой другой поэтической формы, не могут быть исчерпаны. Силлабо-тоникой написана поэзия высочайших образцов. Другое дело, что эта форма — лишь эпизод в истории мировой поэзии. По-видимому, наступила эпоха, когда иные практики стали гораздо плодотворней в стремлении назвать неназванное, выразить неизъяснимое. Неизъяснимое неисчерпаемо, а язык ограничен. На мой взгляд, поэзия существует именно из-за несоразмерности языка и неизъяснимого. А современная — всё глубже проникает в неизъяснимое; и силлабо-тоника с её чётким построением текста, подчинением metron и часто рифме (то есть условностям), тормозит и внедрение, и поиск.
Сделать настоящее всегда и просто, и сложно. От регулярного стиха в пользу свободного я отказался не потому, что свободный написать проще, а потому что регулярный чаще заставляет учитывать условности и кланяться красивостям. Это в каком-то смысле проще, но отдаляет от поиска настоящего, в том числе, от себя.
— Что вызывает у вас импульс написать текст, как происходит эта работа?
— Это загадка для меня самого. Наступает момент, когда буквально каждое слово, прочитанное или даже услышанное, начинает звать к себе. Часто это происходит после встречи с музыкой (особенно Баха) или важного чтения. Но не только. Слова раскрываются как бутоны, просят заглянуть в свою глубину. Если успеть это сделать — внезапно замечаешь смыслы и сюжеты, которые прежде скрывались. И начинается работа над стихотворением, чаще всего кропотливая, но всегда приносящая радость. Если не успеть заглянуть в раскрывшиеся слова, записать по-новому увиденные смыслы, выстроить их в законченный текст — они схлопываются и увядают.
— Есть ли у вас сверхчитатель, которому/которой вы адресуете свои тексты?
— Мне кажется, сверхчитатель — это «коэффициент мотивированности» пишущего. Я бы определил сверхчитателя не как совокупный интерес читателей к поэту, а собирательный образ тех читателей, которые всегда ждут от поэта следующего текста. Смею думать, такой сверхчитатель у меня есть. Однако в процессе написания глаза самых важных для меня (то есть внимательных в моём представлении) читателей как бы завешены чуть прозрачной занавеской, главный фокус — на строки, которые пробиваются к существованию. Потом, когда текст написан, занавеска падает, лучи читательских взглядов встречаются со строками — и это всегда волнующая автора встреча.
— На какие вопросы вы пытаетесь ответить своими стихами?
— Полагаю, отвечать на вопросы — не задача поэзии. Точнее было бы сказать, что я пытаюсь найти вопросы, на которые нет очевидных ответов, но и в такой формулировке есть определённое огрубление. Вопросы прочерчивают довольно жёсткую линию горизонта. Поэзия пытается переступить её (и линия горизонта пускается за поэтом вдогонку), осторожно коснуться потусторонней тишины, находя для этого единственно возможные образы и слова. Язык приручает тишину жестом — и возникает поэзия: наверное, можно сказать и так.
Главный мой интерес: присмотреться/прислушаться к тому, что может произойти с пространством и временем, поэтому мне столь важны «точки сингулярности языка»: смерть, тишина, звук, вода… Увидеть и услышать их — наверное, так можно определить сверхзадачу меня-пишущего.
— Общением с кем из коллег вы особенно дорожите? Чем этот человек — и/или его тексты — важны для вас?
— Самое важное творческое общение для меня — предисловие Андрея Таврова к моей книге «Периферийное зрение неба». Благодаря Таврову я будто бы заново/сверху увидел свои тексты — это освободило от слепой привязанности к ним, позволило менять угол обзора, разомкнуть узы некоего внутреннего стеснения. Его слова подоспели очень вовремя, в решающий момент творческого перелома, когда я пытался окончательно избавиться от «профанного» восприятия поэзии. Его слова об ауре и культе в моих текстах, о ритуале как призыве к подлинности, о свечении вещей, о попытках «переименовать этот мир» полный «смертельной опасности жизни», воспринимаю вовсе не в качестве констатации каких-то достижений («достигнутое» — живой мертвец, фантазия-ужас для адекватных людей; всё это — лишь перманентный процесс становления), а напротив, как вклад в моё будущее письмо, важнейшая помощь в преодолении творческих кризисов.
— Чья практика из ныне пишущих (или недавно ушедших) поэтов, на ваш взгляд, сейчас наиболее ценна?
— Из недавно ушедших особенно ценю поэтические пространства Аркадия Драгомощенко, Алексея Парщикова, Андрея Таврова и Василия Бородина. Из зарубежных авторов внимательно вглядываюсь в тексты Яна Каплинского, Чарлза Симика, Чарлза Буковски, всегда жду новых переводов Александра Бараша из Иегуды Амихая.
Если говорить про ныне творящих — здесь десятки имён. Первый ряд для меня — Анна Глазова, Ольга Зондберг, Евгения Суслова, Игорь Булатовский, Андрей Сен-Сеньков. Очень важны Александр Уланов и Алексей Порвин. Особняком стоит хрупкий текст Олега Асиновского. Всегда жду обновлений от Марии Малиновской, Юлии Кокошко, Владимира Коркунова, Александра Фролова, а также новых переводческих проектов Яна Пробштейна, Владимира Фещенко, Кирилла Корчагина и Алёши Прокопьева. Очень важным и ценным считаю творчество молодых поэтов/поэток, благо, возникают всё новые имена. Наиболее привлекательны круги журналов «Флаги» и POETICA, в частности Владимир Кошелев и Лиза Хереш, а также Нико Железниково, Михаил Постников, Дариа Солдо и Вера Зарницкая.
— Какой, помимо поэзии, у вас круг чтения/изучения культуры?
— Сейчас мой круг чтения, помимо поэзии, формируют М. Бланшо, Г. Башляр, Вл. Янекелевич, В. Хамахер, Ж. Батай, М. Хайдеггер, в философии которых, как я это вижу, больше поэзии, чем собственно философии (это отнюдь не критический выпад!), всегда — Чжуан-цзы и другие китайские мудрецы, а также такие разные теоретики, как А. Ф. Лосев, А. Арто и М. Эпштейн. Важна античность, римские историки, а также то, что можно назвать историей развития и падения цивилизаций. С интересом вчитываюсь в работы современных физиков и космологов, в частности, Р. Пенроуза, Бр. Грина, Ст. Хокинга.
— Просим привести стихотворение из неопубликованных на нашем портале.
ангелы
ангелы лежат на солнце
жуют мальвы трут свои брюшки и тихо жужжат
себе под нос но кое-что прорывается
наружу идеальными стихами
Каве Акбар
*
знакомятся на поэтическом вечере
у него дома она просит пить
несмотря на рваный ритм
прочная струйка слов о любви
обвивается вокруг шеи
идеальными стихами
аккуратно затягивает
*
на прибывшую электричку
на вокзальную площадь на очередь к стоянке такси
на застывшую поодаль машину
стекает багровый мартовский закат
подхватывает двоих выскользнувших из машины
не теряя ни одной капли
заносит в толпу выносит обратно
с наугад выхваченным человеком
волнообразным движениям невозможно противостоять
машина глотает жертву
тотчас отъезжает прибывает следующая
всё повторяется
пока однажды не происходит сбой
абсолютно предсказуемое пространство между толпой и машиной
забывшую об отчаянии пустоту
жертва наполняет хаосом бессвязных движений
объятия сжимаются
сделав что-то быстрое и точное волокут обмякшее тело
закат сгущается теряет герметичность просачивается вовне
капает в снег хлюпает под ногами
идеальными стихами
*
возвращается домой
вечер
затачивает лезвия созвездий
ветром хрипит в глотке неба
безлюдный перекрёсток сегодня обитаем
два скейтбордиста
виртуозная техника
один подъезжает спереди другой сзади
бумажник телефон быстро тихо
сбивает первого
нож в руке второго не замечает
успевает услышать
вынь из него
повисает
идеальными стихами
[1] Перевод Ильи Имазина. Курсив П.К.
Дата публикации: 20.04.2025
Павел Кричевский
Поэт, педагог. Родился в 1961 году в г. Ромны (Украина). Окончил факультет иностранных языков Сумского государственного пединститута. Публиковался в журналах «Цирк “Олимп”+TV», «Флаги», «Всеализм», «Формаслов», «журнал на коленке», «Лиterraтура», «©оюз Писателей», «Дактиль», POETICA, в альманахе «Артикуляция», в проекте «На языке тишины», антологии «Я-тишина», на порталах «Post(non)fiction», «Солонеба», «полутона» и др. Автор книг «Над плечами минут» (2021), «Периферийное зрение неба» (2023), «Реквием кодасы» (2024). Переводит с английского и украинского языков. Живёт в дер. Турово Московской области.