Андраник Антонян о поэтической юности, кризисах литсообщества и работе на печатной машинке
Журнал POETICA продолжает цикл интервью с нашими авторами и авторками — мы предлагаем выбрать несколько вопросов об аспектах поэзии и личной практики из заранее заготовленного списка, который будет постоянно дополняться и корректироваться. Наш сегодняшний герой — Андраник Антонян.
— Ваша поэтическая юность пришлась на эпоху новейшей поэзии 2020-х. Как это повлияло на вашу поэтику?
— Я пришел в поэзию 20-х. До этого ходил на местные чтения, смотрел как читают и пишут другие, пытался сопоставить со своим опытом прочитанного (зачастую неудачно, но ошибка — необходимое условие развития). Мне была чужда консервация поэтических кругов, и я покинул их. А когда в 2022-м вернулся, понял: мне необходимо писать. Я и так писал вне тусовок и контекстов (хотя можно ли быть вне контекста?), но больше писал для себя, коряво, грубо, наивно. Одна знакомая напомнила историю, как за пару лет до этого, я сидел рядом с ней под столом и говорил, что мне нужна поэзия, мне очень хочется научиться писать, стать автором. А ещё я думал: если я могу что-то предложить другим, то это нужно сделать. Тогда я стал ходить на разные чтения.
Позже случилось знакомство с замечательной поэткой Катей Сим. Она стала, если так можно выразиться, моим репетитором в поэзии. В то время, как многие не воспринимали меня всерьез, Катя видела во мне потенциал, воспринимала как серьезного творческого человека. Она чутко помогала мне: показала «Вавилон», рассказывала о современных автор_ках, журналах… Мы много спорили, полемизировали. Она — с позиции литературоведения, я — с позиции философии и онтологии.
До сих пор скучаю по тем вечерам, когда мы разбирали Евгению Суслову и Анну Родионову, когда я бился в истерике, не понимая, как пишет Руслан Комадей, когда хотел писать, как Александр Уланов… Она помогла мне не бояться ошибок, и я делал первые шаги в литературе.
Потом была Школа аналитической критики Алексея Масалова — и это стало еще одним витком в моем понимании текстов. Благодаря Леше я понял, что критика в поэзии — это аналитика и разбор, а не обслуживание великих и гениальных.
— Какой, помимо поэзии, у вас круг чтения/изучения культуры?
— Мне интересно многое. Если говорить о книгах — сейчас я перечитываю французских постструктуралистов, особенно ценю Ролана Барта. Также ценю Жака-Люка Нанси, это мой любимый философ из «новой волны». Само собой, Жиль Делез. И так далее. Нравятся и антропологические исследования: и нашумевшая книжка «Как люди хотели устроить пьянку, а построили цивилизацию», и «Краткая история попы» (отлично описана история этой части тела в мировом искусстве). Хочу войти в сплаттерпанк (роман «Утроба» ждет впереди), а пока морально готовлюсь. Последнее время переслушиваю и перечитываю Бодрийяра. Его «Америка» очень поэтична — там отлично показана механика рекламы, даже лучше, чем в «Обществе потребления» (а раздел про Нью-Йорк — подлинная поэзия!).
Если отвлечься от книг, то я люблю аналоговые хорроры, мне нравится исследование ужаса, например, «Каталог Манделы» или «Магнитошахтинская область» и др. Еще отмечу хоррор Midwest Angelica про инопланетный патоген. А также «Жертв капитализма», мистические разоблачения «Утопии Шоу» и др.
— Дружбой (знакомством, общением) с кем из коллег вы особенно дорожите? Чем этот человек — и/или его тексты — важны для вас?
— Дружба была одной из причин, почему я пришел в актуальную поэзию. Я встретил умных и интересных людей. А главное, интересующихся очень многим. Хотелось бы выделить (помимо Кати Сим и Леши Масалова) Наташу Игнатьеву, Женю Овчинникову, Аню Родионову, Руслана Комадея, Вову Коркунова, Таню Губанову и многих других. Думаю, мне повезло — я всегда стремился к интеллектуальной среде. Приведу пример. Помню, решил на новый год слетать в Москву и Санкт-Петербург. Катя посоветовала списался с Женей Овчинниковой, чтобы переночевать. Полтора часа на самолете, три часа в аэропортах, метро… Наконец добрался до Жени. Она открывает дверь. Я захожу. От усталости стекаю по стенке вниз и дышу как после пробежки. Женя стоит, смотрит — и мы начинаем безудержно смеяться. С этого началась наша дружба. Или такой пример. Когда Наташа Игнатьева была в Саратове, мы пошли гулять в лес. Пока говорили — запыхались. Хотелось пить. Пошли к родниковому ручью и стали ладошками загребать воду. Я шутил, что мы — как динозавры на водопое. Наташа смеялась. Это для меня очень ценные и дорогие моменты.
— Находится ли литературное сообщество в кризисе?
— Иногда мне кажется, что оно перманентно в кризисе, какую эпоху не возьми. Думаю, стоит говорить об особенностях того или иного кризисного этапа. В турбулентные времена литература переживает кризисы. Но всегда пересобирает себя, а становление, в свою очередь, подразумевает новые конфликты.
Важна и доступность. Условно: в Москве больше возможности для встреч и получения информации, чем в Энгельсе или Аткарске. Скорость и динамика городской среды имеет значение. Конечно, благодаря новым технологиям разрыв сужается, но это не отрицает самого факта разрыва. Поэтому нужны каналы/мосты между регионами и столицами. (Не все, например, знают, что существует «Схрон»!). Думаю, налаживание взаимодействия — одна из главных задач литературы.
— Из каких составляющих, на ваш взгляд, складывается сильное поэтическое произведение?
— Буду банален как «кровь-любовь», но эти компоненты: насмотренность, начитанность и опыт проживания. Надо читать, смотреть по сторонам, позволять увиденному и прочитанному пройти сквозь тебя. Эти компоненты в сумме дают «событие текста». А встреча с ним трансформирует нас. Поэтому сильные стихи могут менять жизнь, её ощущения и смыслы.
— Что вызывает у вас импульс написать текст, как происходит эта работа?
— Импульс может быть вызван чем-угодно. Тем, что буквально пробирается под кожу. Я работаю за печатной машинкой, только потом — за компьютером. Недавно купил себе UNIS De Luxe — прямиком из 70-х, как в фильме «Жизнь других» или «Германия-83». Чувствую себя советским диссидентом! Стук клавиш, звук каретки, ты возникающие буквы на листе бумаги. Дофаминовый кайф от каждого нажатия. На ней я пишу зарисовки, черновики, фрагменты. Потом перепечатываю в ворде и уже там редактирую. Дело в том, что печатная машинка не знает обратного движения письма. А на компьютере ты можешь часами переделывать строчку — и так ничего и не написать. Поэтому я совмещаю разные типы письма.
Плюс это добавляет к витальности письма. Ты не просто создаёшь виртуальный текст — каждая буква становится трудом, потому что для нажатия на клавиши надо прикладывать усилия. Ты чувствуешь тело. Пишешь всем собой.
— Есть ли у вас сверхчитатель, которому/которой вы адресуете свои тексты?
— Я не люблю писать для себя. Меня в шутку называют «винтажным дедом». Для меня письмо — это письмо для Другого. Причём, для кого угодно. Мне важно не оставаться одному, ведь и соловьи поют в парке не просто для себя, они хотят передать звук другому. Вот и я — хочу передать звук. Пусть коряво, пусть ошибками, но передать! Автор для меня — это радист. Он настукивает сигнал бедствия, передает сообщения пассажиров и их ответы, а еще — ледовые предупреждения. В какой-то степени все мы отчасти Филипс с Титаника. Настукиваем, передаем, делимся. А другие нас ждут, даже если ещё не догадываются о нашем существовании.
— Просим привести стихотворение из неопубликованных на нашем портале.
— Небольшой автокомментарий. С этим стихотворением связаны два момента в моей жизни. Во-первых, книга, которая повлияла на меня в детстве: «Жизнь и как она возникла». Её однажды подсунули нам в почтовый ящик. Я увидел картинки: люди, обнимающиеся с животными, гармония всех со всеми (прямо как у Карамазова), яркие жизнерадостные картинки. Мне нравилось, что живые существа живут в мире, радуются и обнимаются. А во-вторых, помню, как мы с Анастасией Мерц смотрели клипы Флоренс: оживающие скульптуры, яркие краски, удивление от присутствия человека в мире. Надежда на то, что не все кончено.
А теперь стих.
*
я маленький и пятилетний, бабушка сопит дедушка на заводе
мама в командировке — держать в руках книжку «жизнь и как она возникла»
синица что такое буквы разглядывать пальцы перелистывать влюбленных
где склоки не листок бумаги где листья падают на камеру
пролетал вояджером-1 следами нила, рюкзаками олдрина,
лишенным плутоном еще не заселенным полынью марсом
через задутых свечек в засоленных молью окнах
и хрущевках призрака коммунизма у сломанных качелей
над воскресенским кладбищем — через лети лети моя звезда и твои глаза
потерянные на проспекте — «я знаю — их еще найдут!»
что через тысячу лет раскопаны и отправлены в отдел исследования переписок
вы доставили ценный материал — а я смотрел в эти картинки где мать одиночка
не выводит больше дочек в скверик у нее появился муж не жук и жулик
где восставали зомби — живые готовили им обед и ужин — передайте мне вон тот салатик —
напиши когда подойдешь а то мама спит и домофон не работает
а я смотрел в книжку глаза прилипли к картинкам
вороны опыта пытались их отклевать но у них ничего не вышло
Вопросы составил
Владимир Коркунов
Дата публикации: 18.08.2026
Андраник Антонян
Поэт. Родился в 1997 году в Саратове. Учился на философском факультете Саратовского государственного университета. Публиковался в журналах «Воздух», [Транслит], «Волга», «Флаги», на порталах «полутона», sig.ma и др. Участник «Школы аналитической критики» Алексея Масалова. Интересы: французская новая волна, постструктурализм, феноменология, аналоговые хорроры. Живёт в Саратове.