Лана Ленкова

Лана Ленкова о том, как память превращается в дефектный архив и зачем современному искусству блестки и лиминальность

Журнал POETICA продолжает цикл интервью с нашими авторами и авторками — мы предлагаем выбрать несколько вопросов об аспектах поэзии и личной практики из заранее заготовленного списка, который будет постоянно дополняться и корректироваться. Наша сегодняшняя героиня — Лана Ленкова.

— Какие тенденции современной поэзии вам особенно дороги и почему?

— Мне особенно дорого фактурное искусство, в котором достаточно панка, чтобы оставаться «дурацким» и странным. Непрозрачное письмо, не сводящееся к ленивой позе или словотворчеству в вакууме, а работающее с дискурсами, с контекстом. Неудобное, некомфортное, бессмысленное. Это скорее такие комочки в информационной каше, не дающие эту кашу спокойно проглотить — вынуждающие морщиться, вглядываться, анализировать, задавать вопросы, короче — включать нас. Сегодня и без того слишком много гладкого контента: от UX-дизайна до AI-текстов.

Чаще меня привлекает что-то, перемалывающее культуру, работающее с разрывами, шумами, медиальными остатками, со случайностями (типа детской речи или нейрослопа) — по сути это тоже некий мейнстрим, но я обозначаю тип, а это всегда обобщение и упрощение. Мне близки авторы, для которых текст — это пространство, которое происходит и в котором что-то происходит. В этом смысле есть две идеальные для меня художественные книги — «Темная материя» Осе Берг и «Эпоха провода и струны» Бена Маркуса. Они напоминают то ли музей, то ли компьютерную игру, где мы исследуем язык, мир и их причудливую жизнедеятельность.

— Какой, помимо поэзии, у вас круг чтения/изучения культуры?

— Круг моих интересов довольно эклектичен. Мне близки работы Сэди Плант (отдельное спасибо коллегам из Inexistence Press за ее издание), киберфеминизм, Марк Фишер, исследования медиа, искусственного интеллекта и цифровой среды. Хорроры, жуткое, крипипасты.

Из художественной литературы — Осе Берг и Бен Маркус, которых я уже упоминала, а также Уильям Фолкнер, Бруно Шульц, Райнхард Йиргль, Джеймс Баллард (мне очень нравится язык его «Выставки жестокости», хотя я вижу серьезную проблему в том, как он работает с женскими образами), а также экспериментальная проза и научная фантастика (последняя меня интересует скорее как контейнер эстетики, не могу сказать, что читаю ее).

Помимо литературы, меня очень занимают кино и театр — от параллельного кино (Юхананов, Юфит, Алейниковы и др.) до Ромео Кастеллуччи; почти универсальная точка отсчета, но не могу их не упомянуть: Дэвид Линч, Михаэль Ханеке, Хайнер Мюллер, Бертольт Брехт. Стараюсь внимательно следить за современным искусством, mixed media, компьютерными играми, поп-культурой и модой. Из музыкальных ориентиров — Burial, The Caretaker, Crystal Castles, Death Grips, «Пошлая Молли», «Порез на собаке» и другие проекты Александра Ситникова.

Для меня важна тема памяти, поэтому много думаю о Кристиане Болтански. Очень ценю работы арт-группы «Малышки 18:22» и художника Михаила Максимова.

— Что вызывает у вас импульс написать текст, как происходит эта работа?

— Чаще всего импульсом становится что-то случайно услышанное: обрывки беседы прохожих на улице или реплика из мультика, который смотрит моя дочь, строчка из песни, интересное слово, некорректный перевод или вырванное из контекста выражение. Как пример сразу вспомнила фразу «награды скоро сгорят» (из текста «[] 41.TIF / Демонтаж сине-белого купола»), которую подобрала в интерфейсе приложения «Вкусно и точка».

Подобные находки сохраняю в закрытый тг-канал, где единственная участница — я сама. Нередко важную роль играет случайное соседство этих записей, которое рождает неожиданный контекст; к этому примешиваются образы из головы, новости, музыка, впечатления, чужие тексты — и так пишется стихотворение.

— На какие вопросы вы пытаетесь ответить своими стихами?

— Мне кажется, стихи существуют не для того, чтобы отвечать на вопросы, а для того, чтобы эти вопросы возникали.

Меня интересует, что происходит с человеческим присутствием, близостью, нежностью в эпоху цифровизации, как работает память и как она зависит от носителя, как технологии меняют субъектность, как цифровая среда влияет на саму возможность высказывания. Женское тело и стыд под камерами наблюдения, чебурашки на милитари-рюкзаках, видимое/реальное, как работают манипуляция и пропаганда, как медиа управляют нашим вниманием, всякие «страхи и стразы», «бомбы и бантики».

Меня занимает столкновение вещей, которые принято разводить по разным углам. Куклы, блестки, сверкающие ракушки, кружевные салфетки, эстетика нулевых — все это часть коллективного визуального архива, связанного для плюс-минус моего поколения с детством, может быть с чем-то «девчачьим», с безопасностью. Мне интересен нерв, который нащупывается, когда весь этот «декор» начинает существовать рядом с чем-то некомфортным, страшным, жестоким — отсюда мои «куколки на эшафотиках». Весь этот пластик про то, насколько легко конструируется наше восприятие.

Эта оптика по многом родилась еще в начале двадцатых, когда я активно читала и изучала тексты Виталия Пуханова, тоже работающего с ностальгией и хонтологией. Напряжение у него нередко выстроено через соседство уютного и тревожного («силовики, как снеговики»), а персонажи мультфильмов вскрывают миф о счастливом советском детстве, обнажая бытовой ад. «Веселые человечки» не всегда держат руки за спиной потому, что прячут подарки — этому нас учат с детства.

Дочка недавно подошла, когда я генерировала изображение большого таракана с бантиком на спине на фоне салфетки в виде сердца — ей 5 лет, она боится жуков — и она начала умиляться, но стоило убрать бантик: таракан снова стал страшным. Простая манипуляция, но очень любопытная. Иногда «розовое» и «милое» оказывается способом скрыть опасное или травму, а иногда — единственным способом об этом поговорить.

Меня волнует бессознательное, и в моих текстах нередко появляются психоаналитические конструкты, интересующие меня не только как инструменты, но и как части патриархальной системы, требующие критического пересмотра. Мне кажется важным искать другие способы разговора о памяти, теле, желании и травме.

Конечно, для меня важна тема памяти — личной и коллективной, — куда без этого. Но не память сама по себе, а то, из чего она складывается, как формируется, как ей можно управлять и манипулировать. Я всегда пишу из недоверия к памяти, понимая ее как переписывающийся архив: меняются носители, форматы, алгоритмы; вместе с этим меняется само прошлое, а воспоминания превращаются в коллаж, становятся «дефектными». Поэтому для меня важна камера — устройство фиксации, которое производит память, при этом задает точку зрения и определяет, что вообще остается в кадре и может быть увидено.

Любовь к лиминальному не обошла меня стороной, и мне кажется, что интерес художников к нему гораздо глубже интернет-моды: нас все меньше интересуют устойчивые состояния, т.к. мир нестабилен. Мне важно, что лиминальные пространства работают с коллективной памятью (типовые помещения, опирающиеся не на конкретную частность, а на структуру воспоминаний) и обнажают сам механизм восприятия, его зависимость от контекстов и ожиданий. Бэкрумс, например, можно рассматривать также как критику позднего капитализма: обезлюдевшие пространства, созданные для потребления, труда или транзита выпячивают свою странность — не случайно я упоминала Фишера и его хонтологию.

Меня привлекают пространства, в которых безопасное оказывается тревожным, а жуткое — неожиданно домашним. Меланхолия и уют. Но меланхолия, о которой я говорю — не пассивна, она идет не из отказа от желания, а исходит из нежелания сдаваться и приспосабливаться к условиям реальности. Здесь уместно вспомнить разлетевшуюся цитату Йоакима Триера: «нежность — это новый панк».

— Поэзия, новые медиа и культура вообще: насколько продуктивен синкретизм поэзии с другими областями культуры (или не только культуры)? Как это проявляется в ваших текстах или может продуктивно проявиться/проявляется в чужих поэтических практиках?

— Поэзия давно не ограничивается страницами книги. Поэтому вопрос, мне кажется, уже не в том, стоит ли ее соединять с видео, звуком, вебом или визуальным искусством, а в том, как делать это так, чтобы каждый медиум сохранял собственную специфику, усложнял другой, но не становился иллюстрацией (условно «пишу “рука” — показываю руку»).

Мне интересны ситуации, когда медиа становятся способом мышления, когда произведение создается как бы изнутри новой логики или когда один медиум начинает работать средствами другого. Например, у Грегори Маркопулоса кино начинает мыслить как живопись, у Джона Кейджа музыка — как коллаж и монтаж, у Бориса Юхананова кинематограф воплощается средствами театральной импровизации, а у Михаила Максимова компьютерная игра становится одновременно пространством, методом и материалом фильма. Именно такие пересечения кажутся мне наиболее продуктивными: когда медиумы производят новый художественный язык.

Сама книга тоже может быть самостоятельным художественным высказыванием, а не просто вместилищем текста. Материальность носителя, его фактура, визуальная организация продолжают художественную работу не меньше, чем слова.

— Стихотворение, понятное до конца, погибает?

— Я думаю, скорее нечто погибает в человеке, который уверен, что понял что-то до конца. В том числе стихотворение. Но вообще, как по мне, произведение искусства интересно до тех пор, пока остается способным производить новые смыслы, сопротивляться собственному прочтению. Если текст исчерпывается одним правильным ответом, то это скучный текст.

— Находится ли литературное сообщество в кризисе?

— Ну конечно, мне хочется сказать «да» и начать причитать, что вот были замечательные институции — ПАБ до смерти Останина, АТД, «Транслит», «Флаги» и так далее. Сейчас все действительно стало сложнее: начинающим поэтам как будто некуда стремиться, меньше профессиональных площадок, задающих планку, меньше ощущения перспективы.

Но проблема, как мне кажется, не в самом литературном сообществе и уж точно не в какой-то общей лени. Мне сложно представить иную картину сегодня. Мы понимаем, что многие институции исчезли потому, что исчезли условия, в которых они могли существовать.

Мы, скорее, в точке ожидания. Такое не раз случалось: старые форматы перестают работать раньше, чем успевают появиться новые. Хочется верить, что это состояние не навсегда.

— Просим привести стихотворение из неопубликованных на нашем портале.

Суммирующие устройства

поток может только следоваться — — движение нитей кружева на плечах — — дети её
разворовали нутро, просеивают песок. на дне сита трещат сверкающие ракушки, камни
уверенности в себе, большие книги и проч. никогда нельзя иметь всё. сортировочные
машины тасуют красное, чёрное, белое, №19, пакеты с пакетами времени, №3тыщи1,
гибкий скелет; мясо, жилы и кровь, густую, как тушь для ресниц; машинный флюид

пчела в янтаре — СОЗДАТЕЛЬНИЦА — вены инклюза застыли в плотные трубки,
из каждой руки в цистерны из меди М2 по капле стекают: в МВ — миндальная вода,
в ЖБ — жидкая боль. социообразующие жидкости: все презирают всех, всех призирает нутро.
разум СОЗДАТЕЛЬНИЦЫ — матрица непрерывного цифрового мерцания. софт виртуален,
а значит реален, и прямо! из той! головы! летят цифры с экранами чисел погибших всех!

с ними летят вместе слёзы — лишняя влага, любовь — сердцедёр не найден, и остальное:
наверное, бомбы и бантики разных цветов на конверты новорождённых.
в общем и целом, можно сказать, что, а впрочем, не важно.
пока держим глаза в кармане, пока солнце светит, играет музыка — всё спокойно

Вопросы подготовил Владимир Коркунов

Дата публикации: 30.06.2026

Поэтесса, издательница, куратор культурных проектов, критик. Продюсер и редактор Collage Media, редактор издательства SOYAPRESS. Куратор книжной серии и редактор журнала Poetica (2022–2024). Тексты публиковались в журналах vmesto.media, «Транслит», «Флаги» и др. Ведет тг-канал.