Потерянный и обретённый свет
СПб.: Jaromír Hladík press, 2024
В 1917 году литературовед Виктор Шкловский опубликовал статью «Искусство как приём», где свёл цель художественных приёмов к так называемому «остранению», то есть к попытке показать читателю мир как бы впервые. Созданная Владимиром Коркуновым книга документальной поэзии «Потерянный и обретённый свет» показывает, что остранение возможно и со знаком «минус», как последнее в жизни воспоминание о каких-то явлениях.
В самом деле, подзаголовок гласит: монологи слепоглухих людей (первый и второй раздел посвящены зрительным и слуховым воспоминаниям, а третий — тому, что слепоглухота дала взамен украденных чувств); и хотя большинство героев и фактических (со)авторов книги лишились зрения и слуха много лет назад, зрительные и слуховые образы предстают перед читателем живее, чем во многих произведениях «зрячеслышащей» литературы. К примеру, зачастую люди с очень плохим зрением (тотальная слепота, как ни странно, — редкость!) в какой-то момент привыкают ориентироваться в пространстве по светотени, поневоле начиная разбираться в ней не хуже профессиональных художников. Вот, допустим, характерный отрывок из монолога Алёны Капустьян:
солнце из столовой освещало коридор
я видела силуэты и препятствия — порог стену дверь
нет я не видела лиц —
только фигуры на фоне затемнённого коридора
В конце другого монолога Алёна говорит: «тогда я в последний раз долго смотрела на солнечный свет», тогда зрячие люди обычно не видят, точнее, не замечают солнечного света как такового, — лишь залитые им предметы.
Воспоминания об аудиовизуальных образах подчас уже далеки, многие детали размыты, но острота последнего воспоминания помогает слепоглухим людям находить неожиданные в своей простоте слова, которые восхищают, как восхитила Чехова вычитанная из ученической тетради фраза «Море было большое»:
я теряла зрение постепенно как мороженое
вот было оно большое и вдруг стало таять т а я т ь —
и вот его нет
(начало монолога Елены Какориной).
Авторы «монологов» тяготеют к синестезии, ибо утраченное заменяют им те чувства и способности, о которых мы, условно здоровые люди, подчас забываем: осязание, воображение, пространственное мышление, память. Отсюда закономерно вытекают такие обороты, как после этого я уже не слышала свободно в монологе Елены Волох. Можно вспомнить в этом контексте и рассказ Николая Кузнецова о том, как на экскурсии в Узбекистане он «ходил» пальцами по макету города, чтобы увидеть красоту местной архитектуры.
Мимолётный соблазн приписать языковые красоты перу самого Владимира Коркунова развеивается от монолога к монологу — уж больно они разнообразны стилистически; и окончательно рассеивается при знакомстве с другой его книгой — «Я говорю: беседы со слепоглухими людьми», куда вошли в т. ч. некоторые интервью с героями «монологов». В действительности при работе над документальной поэзией Коркунов лишь изредка добавляет краткие пояснительные вставки в треугольных скобках и сноски, оставляя себе роль составителя и монтажёра: сокращая и разбивая речь собеседников на строки, он лишь подчёркивает и концентрирует её внутреннюю поэтическую силу, чтобы оставалось самое главное, что и запомнится читателю.
Деликатность работы с текстом видна и в том, что он (текст) то и дело норовит вырваться из задуманной автором композиции: так, в монологе о последнем увиденном Наталья Кремнёва честно признаётся, что не помнит, что видела последним, поскольку больше переживала за уходящий слух. А рассуждая о дарах, которые приходят с потерей зрения и слуха (им Коркунов посвятил третий раздел книги), Кремнёвой проговаривается:
неуверенность в себе —
вот что появляется с полной потерей слуха […]
Признание неутешительное, но утешает сама откровенность, с которой оно произнесено, потому что в этой откровенности — свобода.
Бросается в глаза, что больше половины героев-рассказчиков книги представлены как писатели и поэты, четверо героинь даже занимаются музыкой (Наталья Залевская исполняет на жестовом языке, Карина Жакова поёт голосом, Арина Деньмухамедова и Алёна Капустьян играют на музыкальных инструментах). Казалось бы, для занятия литературой требуется постоянная насмотренность и наслушанность — как же тогда пробиваются к творчеству слепоглухие люди, и почему это творчество можно и нужно воспринимать с учётом их особенностей, но без скидок на инвалидность?
Во-первых, как уже было замечено, мы, концентрируясь на зрении и слухе, забываем о других инструментах и возможностях познания. Во-вторых, потеря зрения и слуха почти не бывает резкой и тотальной, чаще восприятие постепенно слабеет и распадается под натиском слуховых и зрительных галлюцинаций. Причём это изменение само по себе может стать художественным материалом, как в рассказе Натальи Залевской о том, как она, страдая от сужающегося туннельного зрения, смогла в первый и последний раз увидеть лицо новорождённого внука на миниатюрной фотокарточке. В-третьих и в-главных, «нормальные» писатели тоже не пишут прямо с натуры, в режиме реального времени, а подчас вынашивают впечатления годами. И тут в условной слабости слепоглухих авторов может проявиться сила, поскольку недуг как бы побуждает их выделять в мире главные черты, обращаться внутрь себя, искать ответы на глубинные вопросы, а затем, обретая силу, заново, новыми путями взаимодействовать с миром вопреки сенсорным затруднениям.
На этом пути, конечно, требуется много веры: не узко-религиозной, а житейской. Если апостол Павел говорит о духовной реальности: «Теперь мы видим гадательно, как бы сквозь тусклое стекло», то наши слепоглухие герои могут повторить то же самое о мире физическом, в котором находятся и от которого напрямую зависят. Неслучайно даже у тех, кто не упоминает напрямую Бога, проглядывают в речи библейские обороты. Вот Владимир Елфимов вспоминает: «я больше не понимал человек передо мной или дерево» — и слышишь голос исцеляемого слепого из Евангелия от Марка: «вижу проходящих людей, как деревья». А вот Игорь Маркарян возвещает сам себе практически мессианское пророчество:
рассвет придёт и будет ярче любого виденного мною рассвета
даже в темноте — даже если его увижу только я
а я его обязательно увижу
Пожалуй, свет в совокупности представленных текстов ОДНОВРЕМЕННО потерянный и обретённый: он никуда не исчезает и продолжает светить (а музыка продолжает звучать) даже для тех, кто утрачивает физическую способность видеть и слышать. Некоторые находят недостающие краски и песни внутри себя, некоторые ещё в поиске — но все так или иначе верят и знают, что мир для них не исчез. При помощи Владимира Коркунова они смогли поделиться с нами своим опытом.
Эта книга будет интересна многим, в т. ч. тем, кто специально не интересуется «социальными» темами. Потому что здесь не столько про инвалидность, сколько про то, что жизнь может идти вперёд даже в непростых обстоятельствах. Что наше восприятие устроено гораздо сложнее, чем мы привыкли думать, — и таит закрома скрытых возможностей. Про то, что слово не равно своим фонетическим или звуковым одеждам, а представляет собой нечто большее (опять же: в начале было Слово)…
А после прочтения наверняка возникнут вопросы, захочется познакомиться со слепоглухими людьми поближе и углубиться в тему. Чтобы удовлетворить любопытство, можно, например, прочесть уже упомянутый сборник интервью Коркунова со слепоглухими людьми «Я говорю…», который, кроме прочего, представляет исторический интерес: здесь нас ожидают разговоры с тремя поколениями: от первого слепоглухого доктора наук Александра Суворова, скончавшегося в прошлом году, до поколения конца 90-х, причём многие так или иначе знакомы друг с другом и совместно созидают, чтобы «расшатывать» перегородки между «слепоглухим» и «зрячеслышащим» мирами. Кроме того, благодаря более широкому и свободному формату в «Я говорю…» жизнь подчас ещё больше торжествует над инвалидностью, чем в «Потерянном и обретённом свете». Внимательный читатель может узнать: как вытащить гуся из бутылки, не убивая гуся и не разбив бутылку? Чем особенна правовая система на Востоке? В чём радость путешествий, если не можешь видеть, слышать и самостоятельно передвигаться? — и ответы на другие незаданные вопросы.
Наконец, можно познакомиться с самостоятельным творчеством слепоглухих людей на портале «Зрячее сердце» (тоже созданным/собранным Коркуновым). Осмысление этого творчества, разнообразного, как и творчество вообще — тема отдельная, но, несмотря на сравнительную малочисленность активных слепоглухих авторов, некоторые из них уже способны выдержать самый строгий литературный суд.
В заключение, хочется сказать автору спасибо за то, что он стал для слепоглухих людей проводником в «актуальную» поэзию, а для зрячеслышащих читателей — в трудный мир слепоглухоты, чтобы, встретившись, мы всё яснее осознавали: поэзия у нас одна и мир один, под светом одного и того же солнца. И свет во тьме светит, и тьма не объяла его.
Филипп Хаустов
Поэт, критик. Родился в 1994 году в Красногорске. Образование — переводческое и немного литературоведческое: ко времени учёбы в университете начал также переводить англо- и франкоязычных поэтов. Учится на Высших литературных курсах Литературного института им. А. М. Горького. Публиковался в журналах «Формаслов», «Прочтение», на портале «Сетевая словесность» и др. Живёт в Москве.