Когда я в первый раз столкнулась с домогательством, то захотела избавиться от зрения. Я хотела, чтобы вместо распознавания света у людей появился другой идентификатор реальности. Другой оценочный механизм. Так, я думала, мы избавимся от красоты и ее бремени. Мне было двенадцать.
Конечно, это было невозможно. Тогда я придумала игру, которая, пусть и на время, помогала сменить фокус. Правила были такими: сначала нужно было внимательно вглядеться, запомнить все вокруг, а потом пройти с закрытыми глазами участок тротуара. Иногда я спотыкалась, чаще всего открывала глаза раньше, потому что никак не могла приловчиться определять расстояние. Это повторялось, пока не надоест или не найдется игра получше.
Ветер касался моих рук, мелкие веточки и шершавый асфальт рассказывали о реальности. Пусть только на время. Ступала я аккуратно, как бы хватая пальцами невидимую горсть в ботинках. Я вырисовывала по букве слово «безопасность».
В детстве мне казалось, что силой желания я смогу восстановить всемирный баланс. Для этого нужно двигать руками назад-вперед, словно маятник. Я была всесильной, и мир на ладони слоником стоял.
Теперь, когда я хочу услышать себя, то ложусь на спину, закрываю глаза, и маленькие муравьи начинают ползти по ногам. Так ощущается щекотка от мелких волосков. Тело становится приемником всех звуков Вселенной. Я не знаю, как ощущает себя эмбрион, но связь с материнским лоном у этого состояния точно есть.
Отключая зрение, я избегаю оценки. Звук, хоть и имеет более яркую эмоциональную окраску, часто расценивается как нейтральный. А информация и эмоция, что зашифрованы в нем, задевают нейромедиаторы в обход сознания. Со звуком человек ведет себя более обходительно, как если бы он разговаривал на чужом языке с человеком, к которому неравнодушен.
Когда меня впоследствии домогались, я использовала звук как катализатор проживания грусти, злости, агрессии, в обход сознания — чтобы не загнаться. Фокус, державшийся на цветовой палитре, смещался. Я долго так жила. Потерять слух меня страшит больше, чем зрение, которое и так становится с каждым годом все хуже. Интересно, что расплывчатые лица в толкучке метро не провоцируют тревогу так, как это делают их четкие копии.
Неврологиня прописала мне миорелаксант, чтобы расслабить мышцы шеи. Я прочитала рецепт по диагонали. Выпила на ночь таблетку с крошечной дозой. Рано утром встала в туалет. Было около шести, с момента приема таблетки прошло больше четырех часов. Я села на кровать с гудящей головой. Меня это не удивило: после приема антидепрессантов так бывает. Встала, надела штаны и вышла в коридор общежития. Головная боль не отпускала.
Шла по коридору, держась за отреставрированную стену: матовая краска, шершавая — тактильная сцепка с реальностью. Когда дошла до кухни, которую было видно через полоску сонных глаз, к тяжести в голове добавился гул в ушах. Такого раньше не было. «Наверное, просто поздно легла», — прорезалось в голове, тяжелевшей с каждым шагом. Когда дошла и закрыла дверь кабинки, звук в голове заглушил звук вечно текущего бочка.
И вот: я не могу встать. Не чувствую ног. Не слышу ничего, кроме усилившегося писка. Узкая щелочка зрения гаснет. Только рукой чувствую дверь. Упираюсь в нее. Надеваю штаны. Нужно дойти обратно. Собираю всю возможную волю. Но ничего не происходит. Встаю (вертикализация — запомните это слово). Согнувшись, выхожу. Нащупываю кафель — рука скользит по стене около раковин. Вспоминаю, как играла в детстве. Эта комната хорошо знакома. Помню, где находится дверной проем. Первый прохожу легко, впереди две раковины. Я их не вижу, но помню, что они там. Выхожу из туалета — перепад высоты расшатывает, теряю контакт с полом, сильнее вжимаюсь пальцами в стену. Опираюсь плечом.
Продолжаю изо всех сил напрягать глаза, чтобы открылись; от этого становиться только хуже. Соглашаюсь с реальностью — иду по наитию. Вот закончился закуток, в котором находятся пара комнат и туалет. Теперь должна быть кухня. Ее можно различить по характерному запаху. Дальше — пропасть. Я никогда не считала, какая по очереди моя комната, если идти от кухни. Благо все двери — в нишах толстых стен, мне точно не удастся случайно зацепиться за ручку и войти в чужую комнату.
Она точно не первая от кухни и точно не вторая, точно не третья, а дальше — что? Страшно. Глажу рукой дверную ручку. Точно: у меня рядом с номером комнаты было наклеено несколько стикеров. Но не только у меня что-то наклеено. От прилагаемых усилий почти сползаю по стене. Опираюсь спиной и выравниваю дыхание. Продолжаю идти. Было бы не шесть утра, обратилась бы к кому-то за помощью, постучала бы.
Что это вообще со мной? Никогда после таблеток не было такой побочки. Вот бы глаза открыть… Упираюсь в холодный металл. Он разделяет лестничную клетку с жилым крылом. От лифта вырастают два крыла. Вспоминаю Бога. Молюсь. Отпускает. Возвращается узкая полоска зрения. Самое последнее, чего бы сейчас хотелось — упасть с лестницы. Разворачиваюсь.
Я точно знаю, что моя дверь — третья от лифта. Страх отпускает. В комнате заваливаюсь в кровать, не снимая штанов. Это короткое приключение стоило всех сил, которые организм успел получить за четыре часа сна. Наутро голова привычно тяжелая. Пишу подруге, что теннис под вопросом, и вкратце рассказываю, как ночью смерть была очень близко и как после молитвы ко мне вернулось ровно столько сил, чтобы дойти до комнаты.
Вертикализация — приведение тела в вертикальное положение. После приема миорелаксанта нельзя вставать. Сколько — не уточняется. Может случиться гипотонический криз. Случился. Давление упало. Я ощущала беспомощность, страх, что кто-то может увидеть меня в таком состоянии. Противостояние молодости и болезни, которая даже врачу может показаться надуманной.
Психотерапевт сказал, что таблетки несовместимы с моими противозачаточными. Норма — настолько относительное понятие, что я часто задумываюсь, существует ли она вообще? Я пришла на повторный прием к неврологу, мне убавили дозу. Но каждый раз, когда я пью четвертинку тизанидина, вспоминаю, как лишилась зрения и слуха — главных путеводителей по миру — и думаю о тех, кого ведет по миру касание.
Виктория Чайкина
Поэтка. Родилась в 1999 году в Донецке. Осиротела в 2011 году, позже переехала в Пермь. Выучилась на хоровую дирижёрку (с красным дипломом). С 2020 года — студентка Литературного института им. А.М. Горького (семинар поэзии Г. И. Седых, А. В. Василевского). Победительница пермского поэтического слэма (2021). Публиковалась в журналах «Дактиль», «Формаслов», «Вещь», в арт-дайджесте «Солонеба», на портале «полутона» и др. Авторка книг «Острая метрика» (2024) и «Остроконечный лотос» (2025). Живёт в Москве.