Евдокии Павловне Кричевской посвящается
Слух воспринимает живой мир, зрение уводит нас в сторону атрофии и смерти.
Джонатан Стерн
I. Звук. Тишина. Поэзия
1. Есть тайные парки, где тянутся к звуку ростки слуха. Поэты, хранители этих мест, пестуют слова — вибрации тишины.
2. Слово (живой звук), что бы оно ни стремилось передать (отражения ли, возникающие в водоемах догадок, и живущие в эхе, хрупкие ли контуры событий, — любое подлинное со-бытие хрупко по своей сути, т.к. стремится передать один из неисчислимых оттенков любви), звучит первоначальными смыслами, поскольку является одной из бесчисленных тональностей тишины — бесконечно многообразных; ведь невысказанное, стремящееся стать живым-озвученным — неисчислимо.
3. «Тишина образует фактуру пространства» (Ал. Корбен), заживляет как глубокие раны, так и поверхностные ссадины, возникающие в результате воздействия агрессивных информационных вторжений и повседневной болтовни.
4. Однако во внешнем пространстве тишину все же можно услышать — она с трудом противостоит притяжению шелеста трав и шума крон, шороха шмелей и крика одинокой рассветной птицы. Гораздо глубже и непроницаемей, точнее, абсолютно глубока и непроницаема тишина телесных глубин.
5. Сердце слышимо миром и слышит мир, отправляя по каналам живительную влагу, омывая ближние и дальние берега.
6. Вдоль течения — брошенные палаццо наблюдений и опыта. Но не в венеции тела и не в риме памяти, среди величественных руин, погребенных в пепле и раскопанных веками дней и лет обитает тишина.
7. Подлинная обитель тишины — телесные ритмы, именно в них и ими тишина выполняет свое истинное назначение — становится поэзией. Дыхание — это сердце читает стихи воздуху, ищет возможность воплотиться и находит плоть слов.
8. «Поэзия есть радость выдоха, несомненное счастье дыхания» (Г. Башляр). Дыхание растворяется в воздухе в тот самый миг, когда воздух уплотняется в слово, крепнет росток слуха и звучат стихи.
9. …и беззвучны слова, и глаза…
говорят: «Ты не знаешь? неужели тебе не сказали?
только в сердце твоем я жива,
мы вдвоем — только в сердце твоем…»
В этих строках стихотворения «Ткущая» Джованни Пасколи в переводе Михаила Гронаса тишина и любовь становятся единым телом поэзии. Перед нами, говоря по сути, не стихотворение о любви, а любовь, явленная и услышанная тишиною слов, говорение, для которого необходимо лишь дыхание. «Я жива» — слова для вдоха, «мы вдвоем» — слова для выдоха.
10. Исходя из вышесказанного, слух и дыхание составляют единое целое, то есть «слух воспринимает живой мир».
II. Свет и зрение. Первый подход
1. Слух и дыхание ограничены, потому что если сказать и услышать слова всех когда-либо живших, то дерево слуха поглотило бы весь воздух и порвало бы небо в клочья.
2. Но вертикаль неустойчива, ничто не может выпрямиться настолько. Все умирает, длясь и длится, умирая, поэтому смерть — великий охранитель, в частности, тишины и поэзии.
3. Иначе: «смерть никогда не предстает достаточно мертвой» (М. Бланшо). Можно было бы предположить, что причина этого — тот факт, что смерть пытается быть осознанной живым, но это скорее следствие, нежели причина.
4. Именно смерть, являясь единственной закономерностью, не выдерживает собственной непроницаемости, бесконечно и случайно прорывает самое себя, включает эти прорывы в себя-закономерность и являет жизнь, представая ей (светом — плеоназм, т.к. прорвать возможно исключительно светом).
5. Кратко 3-4: смерть «не предстает достаточно мертвой», так как явлена живому светом, то есть смерть есть свет.
6. Свет видит жизнь, отражаясь свойством смертных, называемым зрением.
III. Границы. Смерть и бессмертие
1. Свет дискретен, иначе был бы ослепляющим. (Точнее, ослепляющий свет — свет, не ставший дискретным.)
2. В силу своей дискретности свет никогда не предстает в достаточной мере светлым, то есть освещающим всё, по встречному стремлению зрения. Единственное всё, что свет освещает — это зрение.
3. Главное свойство света в силу его дискретности — прочерчивание границ. Другими словами, встреча зрения и света, будучи границей между жизнью и смертью, прочерчивает все частные границы (горизонты и состояния сознания).
4. Прочерчивание границ рефлексируется сознанием как время, т.е. движение, наполненное разнообразными смыслами.
5. Свет и зрение не приближаются и не отдаляются относительно друг друга, а сливаются-разделяются в точке соприкосновения. По-другому: границы в пространстве — это если не ложь, то иллюзия; границы бывают только во времени; есть перманентное слияние с Другим / разделение Себя. «Если ясно смотреть на вещи, то границы словно существуют лишь для того, чтобы быть нарушаемыми» (Ж. Батай).
6. Частным выводом из предыдущего является несостоятельность идеи о физическом бессмертии — столь популярной в наши дни и являющейся бесцеремонным вторжением во владения смерти. Это фактически попытка лишить смертного жизни как дара. Именно осознание смерти (о-граниченности жизни) делает смертных людьми, и упразднение границы между жизнью и смертью — есть экзистенциальное воровство и насилие. Эта идея по сути — лукавая некрофилия и прикрытая красивыми словами копрофагия.
7. Подлинное бессмертие совсем другое. К мысли Гегеля: «господин тот, кто обладает сознанием небытия, кто не боится смерти, кто свою жизнь покупает ценою смерти» можно добавить, что жизнь существует всегда, но выдается смертью в кредит, и человек расплачивается своей индивидуальной вечностью.
8. Движение времени есть лавинообразное возведение границ, и смыслы порождают и ослепляют друг друга, таким образом взаимно аннигилируясь. Иначе: в конечном итоге все смыслы тонут в слепящем свете смерти, будь то катарсис в восприятии художественного произведения, рождение новой жизни, зачеркивающее прежнее состояние мира, бывшего до и т.п.
9. Именно так в смерти сходятся все смыслы, преодолевая границы, и вливаются, питая смерть новым (если здесь это слово уместно) светом, пополняют, так сказать, его для всегдашних прорывов <в жизнь> жизнью.
10. В этом и состоит подлинное бессмертие: каждый смысл — Другой по отношению ко всему, в том числе, к любому из порождающих его смыслов, а значит, пуская себя в смерть и пуская смерть в себя, он тем самым утверждает жизнь. И если смерть, по выражению М. Бланшо — это «бесконечность конца», то бессмертие — это абсурд, но абсурд живительный.
11. Значит, на вывод философа А.Н. Чанышева из его известного «Трактата о небытии»: «Человек приходит из небытия и уходит в небытие, так ничего и не поняв» напрашивается возражение: а и понимать-то ничего не нужно, следует попросту лелеять это немыслимое единство небытия-жизни-смерти, отслеживая хрупкие границы в тишине-дыхании слов, т.е. в поэзии.
IV. Свет и зрение. Второй подход
1. Видимое — это свободное перемещение (скольжение) точки соприкосновения зрения и света.
2. Хищная суть зрения ускользает от самое себя, потому что упомянутое выше скольжение в силу дискретности света неравномерно и даже конвульсивно, и видимое ощупывается или, если позволительно так сказать, облизывается (но не заглатывается!) зрением-светом, фиксируя <зрительные> образы. В частности, именно голодное зрение всегда определяет критерии эмоциональных состояний.
3. Подобно тому, как подлинная тишина живет в ритмах тел, например, в дыхании, живой свет обладает собственной сложной ритмикой. Свет живой тем, что им светит смерть, а значит, подвержен вызреванию и катастрофам.
4. Блики, светотени, полутона — отнюдь не деградация, а разные степени зрелости света (= «световые лучи испускаются по-разному освещенными объектами» Р. Барт), уточнение светом частных границ.
5. Следовательно, внешне взаимодействуя только с поверхностью — с самым неустойчивым, что есть в мире (мир неустойчив, потому что есть поверхность), свет реализует функцию смерти. Соединяя свою ритмику с ритмами тел, свет вливается в их живую суть — тишину, тем самым реализуя функцию жизни.
V. Старение и деградация света-зрения. Увядание
1. «Зрение уводит нас в сторону атрофии и смерти», — пришла пора сказать об этом подробнее. Старение и деградация света-зрения берет начало в экстраполяции смерти себя в видимое: созерцание трупов, убийств, войн, любых форм социального насилия, хранение этих образов в «памяти» (тайниках зрения-света), т.е. адаптация его к жизни блокирует свободное излияние смерти светом (= течение жизни). Свет, не умея стареть до смерти (на ноль умножать нельзя!), темнеет в глазах, приближая зрение к слепоте, а его носителей — к физической смерти.
2. Еще свет стареет (изнашивает зрение), окрашиваясь цветом. Вывод Р. Барта в отношении фотографии: «цвет <…> наложился на изначальную истину <…> это как накладные волосы и румяна, которыми раскрашивают покойников» — можно смело экстраполировать в отношении метафизики цвета в целом.
3. Можно еще приводить примеры старения и деградации света. Скажем, природное увядание растений. Любой росток, даже ставший цветком, всегда увядает, никакой звук, даже (и тем более) явленный поэтическим словом, не стремится длиться. Как же сохранить звучание и образ? — Пережить время, что всегда значит пережить время увядания.
4. В увядании мы наконец осознаем свет как нечто вечно ускользающее, данное нам не как самоочевидность, а скорее как случайность, как дар увидеть то, что могло бы и не возникнуть.
5. Приход осени как «смена времен года» — это попросту идеология, т.е. поверхностная раскраска мира; цвет не выдерживает собственной агрессивной атаки на свет и панически меняет свою внешность, как Протей в руках Менелая. Свет в итоге берет верх и, стерев показной грим, позволяет миру стать снова самим собой — бело-серым дыханием сумеречных ветров и теней.
VI. Чудо. Зрение и катастрофа
1. Такое чистое состояние света (= инициальное состояние зрения) может быть интерпретировано как чудо: в греческом языке «чудо» — θαῦμα = «достойное, чтобы на него смотрели».
2. Но чудо потому и чудо, что есть «вмешательство бесконечного и безусловного в конечное и случайное» (С.С. Аверинцев). И тогда конкретные зрительные образы, случайно и перманентно нагромождающие себя на бело-серое чудо света, есть соскальзывание света-зрения к катастрофе — к тому, что рано или поздно рассыплется обломками, перестанет быть единым и осмысленным.
3. Здесь мы приходим к полной аналогии замечательному наблюдению В. Беньямина, рассуждающего о картине П. Клее «Angelus Novus»: у ангела истории «глаза широко раскрыты <…> а крылья расправлены, и он готовится расстаться с чем-то, на что пристально смотрит» (везде курсив мой — П.К.). Там, где для нас — цепочка предстоящих событий, там он видит сплошную катастрофу, непрестанно громоздящую руины над руинами…» Ангел истории, по словам В. Беньямина, «обращен спиной к будущему», он не может «поднять мертвых и слепить обломки».
4. Из этой аналогии можно сделать следующие выводы: а) ангелы истории и зрения — братья-близнецы, притом что ангел истории обращен к будущему спиной, а ангел зрения — лицом; б) ангелы не могут поднять обломки и слепить их, но само наличие этих ангелов (то есть осознание катастрофичности существования) свидетельствует о присутствии надежды — свет сочится из небытия (а значит, в контексте данного рассуждения свет есть жизнь — ср: II. 5) в неизбывной надежде появления новых смыслов, чья судьба трагична, но длит время, а значит, саму надежду.
5. Итак, наше рассуждение столкнулось с замкнутым кругом, а значит, прикоснулось «к чему-то первичному, исходному» (М. Бланшо). Куда бы мы сейчас ни отправились, мы удалимся «лишь затем, чтобы вернуться назад». Поэтому скажем совсем близкое к предыдущим выводам: катастрофичность есть зрение небытия.
6. Небытие своей повернутой к жизни стороной — смертью — следит за жизнью и охраняет ее. Катастрофы, как глаза великана Аргуса, бесчисленны и всегда на страже. Все происходящее отслеживается их неусыпными взглядами и рассыпается в пыль и пепел. Все временно, но рассыпается лишь для того, чтобы высвободить энергию новым преобразованиям света, а значит — созиданию новых форм и смыслов.
VII. Особенности границ слуха и зрения. Слепоглухота
1. Из предыдущего следует, что понятия слуха и зрение не следует сводить к способности физически слышать и видеть — они бесконечно шире и включают в себя, например, воображение: как с контролируемыми сознанием границами (например, мечты), так и неконтролируемые сознанием, например, сновидения с их чрезвычайно зыбкими как ближними, так и дальними границами.
2. Зрение и слух, являясь наиболее смыслообразующими из чувств, в то же время наиболее физически уязвимы. Физические слепота и глухота всегда дежурят на их границах, как «черная смерть на границе сна» (М. Немет-Неджат).
3. Они, перефразируя Р. Барта, нулевая степень зрения и слуха, зрение и слух на основе отсутствия. Для слепоты и глухоты характерно то, что мы бы решились назвать абсолютной прозрачностью зрительных и слуховых образов, т.е. образы существуют, но как бы погружаясь в собственную границу, без опоры на физику тела.
4. Абсолютная прозрачность, взятая метафизически — слепоглухота, — не столь уж, увы, редкое заболевание. По мнению современных исследователей (см., например: Ю.В. Пущаев «Философия советского времени»), слепоглухота — это «метафизическая инвалидность», и человек, лишенный зрения и слуха, «оказывается в пограничной ситуации» (курсив Ю.П).
5. Эта пограничная ситуация проецируется во внешний мир ощущением жестких внешних границ, часто настолько же умозрительно прозрачных, сколь и непреодолимых. «Вся жизнь, которая протекает вокруг, отделена от меня стеклянной стеной», — признается тотально слепоглухая О.И. Скороходова.
6. Представляется, что преодолеть метафизическую инвалидность можно (и здесь мы замыкаем еще один круг) тем, что выше было названо абсолютной прозрачностью зрительных и слуховых образов, именно в творческом изводе. «Поэзия <для меня> это живопись словом, а живопись — поэзия в красках», — делится своим кредо слепоглухая поэтесса, художница и актриса И.М. Поволоцкая.
7. Единое тело творчества укрепляет трансцендентное Я (то, что по словам современного философа А.С. Чупрова: «обуславливает способность человека мыслить, желать, чувствовать») и — распадается клетка, в которой слепоглухой часто ощущает себя. «Наша клетка — это внутренняя слепоглухота», — уверена И.М. Поволоцкая.
8. Для поэта, психолога и педагога, слепоглухого доктора наук А.В. Суворова творчество — это жизненные телесные ритмы. «Стихи не сочатся кровью. Они и есть кровь», — считает он.
9. Так мы замыкаем последний круг и слышим, как сердце отправляет по каналам живительную влагу поэзии.
Павел Кричевский
Поэт, педагог. Родился в 1961 году в г. Ромны (Украина). Окончил факультет иностранных языков Сумского государственного пединститута. Публиковался в журналах «Цирк “Олимп”+TV», «Флаги», «Всеализм», «Формаслов», «журнал на коленке», «Лиterraтура», «©оюз Писателей», «Дактиль», POETICA, в альманахе «Артикуляция», в проекте «На языке тишины», антологии «Я-тишина», на порталах «Post(non)fiction», «Солонеба», «полутона» и др. Автор книг «Над плечами минут» (2021), «Периферийное зрение неба» (2023), «Реквием кодасы» (2024). Переводит с английского и украинского языков. Живёт в дер. Турово Московской области.