1
Одну медсестру зовут Беатрис, другую — Голда. Голда говорит не умолкая. Со стороны кажется, что она декламирует. Человек средних лет терпеливо ждет своей очереди на процедуру, делает вид, что слушает медсестру. Голда сообщает: доктор Квон уже на месте, «я слышала, как он ходит по отделению и что-то “напевает” (или — здесь значение слова двоится — “жужжит”)». Голда наклоняется к пациенту и скороговоркой, должно быть, комического эффекта ради, подражая искусственным голосам, объявляющим посадку в аэропорту, произносит: «Добро пожаловать на авиалинии доктора Квона. Сейчас, дорогой мой, вы проходите предполетный досмотр…» Игла впивается в его руку. Пациент от неожиданности вскрикивает. Голда мелко-мелко смеется, тело ее исходит мелкой дрожью: «Я всегда это делаю неожиданно. Таков у меня порядок». Голда напоминает Порфирия Петровича из романа Достоевского. «Авиалинии доктора Квона доставят вас в любую точку земного шара, вам надо только выбрать, какую. Наслаждайтесь отдыхом, пока он длится, а потом вы откроете глаза и опаньки — вы уже дома». Потом пациента везут в процедурную. Доктор Квон действительно напевает что-то, но не жужжит, а скорее мурлычет.
2
На обратном пути машину ведет Ира. Всюду много машин. Через боковое стекло он разглядывает водителей, узнавая себя в их лицах, — такое же застывшее, обезличенное выражение, овал для массовки. Сходство с ними успокаивает его. Он переводит взгляд на деревья, их темно-зеленое оперение, язвочки воздуха в густой июльской листве. Проезжают университетские кварталы. В кофейнях уже сидят люди. Витрина книжного проглядывает сквозь перфорированные роллеты. Возле входа в подземку сидит бородатый дядька, просит милостыню. Высоко поднимает бумажный стаканчик, будто ждет подачки от кого-то сверху. Город, как мумия под спекшимися бинтами воды и ветра.
Он думает о бессмысленности каких-либо усилий, предпринимаемых в этом городе. Скажешь слово, и через секунду его сдует ветер или смоет дождь. Сделаешь что-нибудь для себя важное, но всё, что ты сделал или сделаешь в будущем, унесет одна или другая река, не «река времен», а та серая вода, что течет по правую или левую сторону… Каждый день он запирается в комнате и несколько часов «работает с текстом», переводит античных авторов, в последнее время — с древнегреческого. На вопрос «кому вообще теперь это нужно?» — он не знает ответа.
3
Лет пятнадцать назад он раздаривал знакомым книжки переводов П., стесняясь своих странноватых занятий; ему казалось, что другие тоже ощущают его смущение, почти комическую зыбкость его ремесла. В прошлом году они с Ирой посетили театр, смотрели пьесу, написанную и сыгранную местным лицедеем. Главное лицо одноактного действа — писатель, который летит в самолете и рассказывает о своей писательской судьбе. В пьесе фигурировал и некий переводчик Эсхила, подвернувшийся под всеядную руку драматурга. Переводчик был выведен человеком диковинным, чтобы не сказать — диковатым, этаким классическим фриком. Некоторые обстоятельства жизни и мысли переводчика были переданы с такой дотошностью, что переводчик без труда узнал самого себя. Лицедей — здесь надо отдать должное его прозорливости — был отчасти прав: всё это переводчество, особенно по нынешним временам, и впрямь представляется одним сплошным freak show.
Его взгляд, ещё не окончательно оправившийся от наркоза, наполовину затуманен. Вспомнилось стихотворение В. Кривулина: «Из опрокинутой корзины / струятся ягоды с туманными глазами, / из глаз скрываются в траву…» А ведь правда, думает он, пытаясь ответить на вопрос, который на самом деле не имеет ответа, — зачем и для кого он пишет на языке детства, находясь за тысячи верст от той страны и, главное, совсем не ощущая потребности там оказаться, понимая, что это так же невозможно, как вернуться в свое тургеневско-бунинское отрочество, на берега Протвы, где Калужская область сходится с Московской. Недавно он встретил человека, который читал его переводы на занятиях по рецепции античной литературы. Сам факт того, что его тексты могут быть прочитаны в той стране, он воспринял как фантастический. Это, наверное, одно из самых сильных переживаний, связанных с его ремеслом.
4
То, чем он занимается, больше всего похоже на обживание темноты. Он как будто входит в темное помещение — на окнах фанерные щиты, электричество отключено, но все предметы остаются на своих прежних местах. Он вступает в слепое нутро дома и пытается воссоздать его содержимое на ощупь, наполнить свое сознание как бы обратной памятью, нарождающейся на подушечках пальцев, исходящей от его прикосновений — воскрешая память о людях, которые обитали в доме, как они собирались вечерами на кухне, ужинали, обсуждали последние новости, потом смотрели телевизор в большой комнате. Дом — это текст, который, чтобы ожить, постигается в спасительной мгле, нужно только научиться притронуться к словам, ощутить не только их звучание, но и фактуру, рельефную глубину. Прикоснись к слову, и оно откликнется.
Но это еще не всё. Внешняя темнота претворяется в новое бессознательное состояние собственного отсутствия, которое можно сравнить с наркозом в процедурной доктора Квона. Новое состояние сродни погружению в текст, вживанию в него до бесчувственности, до момента, когда между переводчиком и текстом не остается зазоров. Текст и его перелагатель сливаются в одно, и тогда происходит щелчок, как в драме Теннесси Уильямса, и переводчик, как пробуждающийся от наркоза пациент, в кромешных своих занятиях угадывает еще не пробившиеся ростки заботливой внятности. Угадывает, чтобы выползти куда-нибудь потом — в свет, в жизнь.
Нью-Сити/Таллинн, 2025
Григорий Стариковский
Поэт, переводчик, эссеист. Родился в 1971 году в Москве. Переехал в США в 1992-м. Окончил Колумбийский университет (кафедра классической филологии). Переводил Пиндара, Проперция, Вергилия, Авла Персия, «Одиссею», песни 9-12 (шорт-лист премии «Мастер», 2015), а также стихи Уолта Уитмена, Уильяма Карлоса Уильямса, Луиса Макниса, Дерека Уолкотта, Шеймуса Хини и др. Публиковался в журналах «Волга», «Новый мир», «Иностранная литература», «Интерпоэзия», «Новый журнал», «Флаги», POETICA, «Знамя», «Вопросы литературы», «Дегуста», антологии «Освобожденный Улисс» и др. Автор нескольких сборников стихотворений, включая «Голодное озеро» (2025). Живёт в пригороде Нью-Йорка.