Анна Нуждина о современной литературе, советских писателях, поэтической критике, депрессии и хонтологии
Это интервью выросло из нашей первой большой беседы с Анной Нуждиной, фрагментально опубликованной в «Знамени». Первая часть была скорее «официальной» и рассчитанной на читателей «толстых» литературных журналов (хотя и не во всём). Для «Поэтики» мы не просто отложили, кажется, самые важные вопросы/ответы (про хонтологию, Вагинова и др.), но и в целом сконцентрировались на новейшем письме, в котором и происходит самое интересное.
— Аня, мне как редактору куда проще собрать в журнал авторов-мужчин среднего и старшего возраста (круто пишущих женщин немало, но мужчин — больше). Однако когда я смотрю на новейшее поколение, родившихся в 1990-е-2000-е, то тут всё наоборот — большое число круто пишущих девушек и куда меньшее соответствующих им по уровню авторов-мужчин. У меня складывается впечатление, что на наших глазах происходит литературный фем-бум. Замечаешь ли ты эту смену вектора?
— Да, что-то такое действительно есть — особенно в сетевом поэтическом пространстве (на тех же семинарах иногда ещё можно наблюдать чаяния преумножить количество публикаций молодых поэтов и проигнорировать поэтесс). Думаю, это связано в том числе с тем, что интерес к поэзии и вообще к литературе в широких кругах считается скорее «женским». Учительницы на спецкурсах рассказывают школьницам о поэзии, те начинают экспериментировать, затем поступают на филологический факультет… На нашем потоке в 91 человек было всего 7 мужчин, из которых менее половины показали себя действительно заинтересованными в обучении. Мне не хочется создавать гендерные рамки ни для одной профессии/ занятия — особенно для поэзии — но уровень образования всегда был одним из ключевых факторов появления заметных фигур. Об этом замечательно пишет Линда Нохлин в эссе «Почему не было великих женщин-художниц». Дело, пожалуй, ещё в том, что, хотя право на образование было получено советскими женщинами больше века назад, мы только сейчас подходим к искоренению стереотипов о том, что женщина в литературе может быть или графоманкой (авторкой низкопробных любовных романов), или женой своего мужа (вспомним хотя бы Софью Андреевну Толстую, чьё творчество до сих пор игнорируется и/или принижается большинством исследователей). Разумеется, история знает немало блистательных исключений — однако многие из этих женщин не обладали правами на собственные произведения, как Мери Шелли, или зависели от авторитетного друга-литератора, как Черубина де Габриак.
Кроме того, предполагаю, третья волна феминизма обнажила культурный запрос на т.н. «женскую оптику», с которой можно связать появление фем-письма в России. Кстати, если мы говорим про поэтесс, рождённых в конце 90-х и начале 00-х, то к моменту их юности феминистские поэтики многих авторок (мы говорим не только о Галине Рымбу, Лиде Юсуповой и Оксане Васякиной, но и о Елене Фанайловой, Елене Костылевой, в некоторой степени о Вере Павловой) уже были известны. Было опубликовано достаточно текстов, чтобы придать возможной смелости и решительности своим младшим современницам.
— В «Метажурнале» ты в первую очередь обращаешь внимание на самые молодые голоса, порой даже на первые подборки (как в случае с Евгенией Овчинниковой). Чем обусловлено такое доверие (или вера)?
— Я бы сказала, что это не только и не столько доверие, сколько интерес — ко всему новому и инновативному. Взаимодействуя с текстом, я представляю себя космонавтом во время высадки на неизвестной планете или Дарвином на «Бигле». Я воспринимаю всё как новое — и поэтому на время для меня перестают существовать категории важного и не важного. Мне интересно понять, как весь этот художественный мир (отдельный мир!) работает, какие у него законы физики, как я могу их описать. В связи с этим, иногда мне проще взять интересный материал, свободный от констант и устойчивых формул. Может быть, это делает процесс интерпретации сложнее, но не оставляет мне другого выбора, кроме как изобретать язык и метод интерпретации каждый раз заново.
К тому же, мне кажется правильным перераспределять внимание, иногда расфокусировать его — и высвечивать авторов с пока ещё сравнительно небольшим символическим капиталом. Иначе формула «богатые богатеют, а бедные беднеют» была бы вполне применима и к полю литературы.
В «Метажурнале» у меня ещё не так много комментариев, но я рада, что обратила внимание читателей на тексты Евгении Овчинниковой, Арины Воронцовой, Михаила Постникова, Нико Железниково, Кати Сим, Дани Данильченко, Максима Хатова, Давида Чанидзе, Алисы Федосеевой, Анастасии Елизарьевой, Ирины Тимониной, Саши Донских.
— В поэзии сейчас (пере)возрождается эзопов язык. А как обстоят дела с этим в критике? И как, например, рецензировать книги с явным политическим акцентом — и стоит ли вообще это делать?
— Делать это однозначно стоит. Я не берусь судить, зачем нужна сейчас поэзия, но могу предположить, что в том числе для ответа на вызовы современности, для осмысления «неудобного настоящего». А значит, нельзя отчуждать политическое в поэзии от процесса интерпретации (это, впрочем, не указывает на примат политического над эстетическим и не определяет однозначно характер нашего чтения). Эзопов язык, конечно, вмешивается в говорение о «неудобном» — критика, кажется, может позволить себе быть «опасной» в гораздо меньшей степени, чем та же поэзия. Прецеденты, когда поэт опасается неосторожных слов критика, известны. При этом язык критики — особенно аналитической — извне уже традиционно воспринимается как «птичий язык» per se. Поэтому интеграция в него новых знаковых систем вполне может остаться незамеченной, как бывало в советском литературоведении.
— На мой взгляд, в литпроцессе критикам уделяют совершенно недостаточное внимание, отодвигая их на вторые роли. Потому мне кажется особенно важным твой проект «Актуальная критика», когда ты выводишь на авансцену важных акторов литпроцесса, именно тех, кто посвятил себя рефлексии чужих текстов. Создавая его, ты руководствовалась примерно тем же? Или чем? Какой сакральный смысл носит этот проект для тебя? И какие встречи/диалоги особенно важны для тебя?
— Для начала обозначим, что проект не мой — я только исполнитель (организатор встреч и бренд-менеджер). Изначальная идея и средства на её реализацию принадлежат руководительнице Школы критики им. В. Я. Курбатова в Ясной Поляне и менеджеру премии «Ясная Поляна» Анастасии Толстой, прекрасной переводчице, исследовательнице и человеку. Помогала нам АСПИР и лично Сергей Шаргунов. Изначально планировалось, что проект станет чем-то вроде площадки для обмена знаниями между начинающими и уже авторитетными критиками, но в дальнейшем из этого начала складываться серия глубинных интервью — не только о профессии, но и о жизни.
За полтора года я провела 17 встреч с очень разными критиками, в том числе с Ириной Роднянской, Натальей Ивановой, Игорем Шайтановым, Павлом Басинским, Ольгой Балла, Натальей Ломыкиной, Валерией Пустовой.
Не знаю насчёт гордости, но самой лёгкой и приятной была последняя встреча: мы собрались с Александром Марковым и Кириллом Корчагиным и, кажется, даже без плана наболтали два часа круглого стола о поэтической критике.
Мне этот проект, кроме профессионального опыта, дал более чёткое представление о многообразии литературного процесса — а зрителям, надеюсь, понимание того, что критик являет собой много большее, чем набор статей и рецензий.
— За последние пару лет появилась целая плеяда молодых, в первую очередь онлайн-журналов. Какие проекты, на твой взгляд, наиболее интересны/состоятельны — и почему?
— Если говорить именно о молодёжных журналах, то по составу авторов мне, наверное, ближе всего по духу журнал «ХЛАМ». Интересен был «Изъян», особенно первые два выпуска. Разнообразный и разноформатный журнал «Всеализм», в нём всегда есть что почитать. Очень поддерживаю и желаю удачи молодому университетскому (при МГУ, но выходящему далеко за его пределы) журналу «НАТЕ». Журнал POETICA хороший, конечно же (смеётся). Что касается новых, но не совсем молодёжных журналов, то я очень ценю и уважаю журналы «Кварта» и «Пироскаф».
Почему? Наверное, потому что у каждого из названных журналов есть программа (у некоторых — манифест) и чёткое представление о месте и роли в литературном процессе. Также хочется отметить крепнущее разнообразие онлайн-проектов: помимо «Метажурнала», активно развиваются «Подстрочник» и «Анонимная поэзия».
— Как восприняли «Вопросы литературы» чтения самых что ни на есть актуальных поэтов, которые ты провела на их площадке? Можно ли сказать, что таким образом ты стягиваешь разорванные литературные поля?
— Этот инвазивный акт едва ли можно назвать полноценным слиянием полей. Не столь важно, помыслим мы это в логике валидации капитала (символического и физического) по Бурдьё или в динамике центра и периферии по Деррида — в любом случае получим несовпадение ценностей и авторитетов. Для одного круга «Заброшенные чтения» были неконвенциональным проектом и площадкой для дебюта замечательных поэтов (Михаил Постников, Дарья Кулаева, Мария (Мао) Чернова, Злата Яновская), для другого же — коммерчески неуспешным проектом, который редакция «Вопросов литературы» провела себе в убыток. И тех, и других можно понять. Впрочем, это не значит, что «Заброшенные чтения» этим завершились. За это лето состоялись вторые и третьи чтения в Ботаническом и Нескучном садах. Свои стихи читали Екатерина Вахрамеева, Любовь Баркова, Анастасия Елизарьева, Семён Ромащенко, Нико Железниково и многие другие. Даже некто Владимир Коркунов заглядывал!
— Чем тебе важен формат «Заброшенных чтений»: снятие пафоса, преимущественно новые голоса, синкретизм?
— Мне бы хотелось, чтобы «Заброшенные» были лишены ощущения институционального давления, и я по мере сил стараюсь реализовать это на каждом из этапов организации. Начиная с того, что каждые чтения предваряются опен-коллом, в рамках которого я стараюсь выступать не в роли отборщика, а в роли медиатора. Поскольку мои чтения — это независимый проект, у него нет цели выражать ничьи институциональные интересы. В связи с этим могу больше сосредоточиться даже не на личных интересах, а на интересах поля, во многом связанных с потребностью в объединении на уровне персоналий и с потребностью в непосредственном контакте. «Заброшенные» пытаются быть горизонтальным пространством, не даром у вторых чтений был подзаголовок «Вдали от культуры». Это не попытка сопротивления нахождению в культурном контексте, но попытка переноса этого контекста, например, в индифферентное пространство природы — возможно, кстати, чтения можно рассмотреть как экопоэтическую практику.
— Читая рецензии на нововышедшие книги, часто ловлю себя на мысли, что перед нами парад комплиментов — за исключением аналитической критики, которая тоже в целом весьма позитивна. Не думаешь ли ты, что такими темпами критика всё больше навешивает на себя ярлык обслуживающего персонала? И насколько важны инициативы, например, Алексея Масалова, обучающего молодых критиков — в первую очередь, аналитическому, а значит почти всегда глубокому пониманию текста и схожей рефлексии?
— Для меня важно не то, что рецензия позитивна или негативна, а то, что она информативна. То, что она представляет целостную интерпретацию текста/ текстов, исходя из которой можно настроить, так сказать, маршруты понимания. Если рецензия открыла мне что-то новое об исходном тексте (релевантно новое, подкреплённое наблюдениями и их анализом), то я, скорее всего, сочту её хорошей и интересной.
Позволю себе поставить вопрос ребром: не делаются ли бессмысленные и беспощадные хулители таким же обслуживающим персоналом, как и сладкоголосые хвалители? Проблема, по-моему, не в отсутствии негатива, а в недостаточной рефлексии происходящего — это относится не только к тексту, но и к манифестации критика, к тому, насколько релевантен его инструментарий для того или иного текста.
Что касается «Курса аналитической критики ЦО», то он, в отличие от многих литературных семинаров, имеет программу, схожую с университетским курсом. Обязательное чтение и обсуждение теории, из которого состоит курс, и делает возможным системное понимание дисциплины (а это академическая дисциплина как она есть!). Практика написания рецензий, как и в университете, вынесена в область индивидуальной работы с руководителем, а на коллективное обсуждение не тратится много времени — это тоже несомненный плюс в моих глазах, особенно на фоне семинаров, не предполагающих ничего, кроме коллективного обсуждения. Так что это важная инициатива, появление аналогов которой могло бы многим молодым критикам помочь. Другие инициативы Алексея Масалова — например, «Красные чтения» или семинар «Проблемы с поэтикой» — я тоже очень люблю и считаю себя их частью.
— А отсутствие полноценных дискуссий тебя не расстраивает? Вот как были между «Воздухом» и «Арионом» и раньше? И какие актуальные дискуссии — если пофантазируем — ты могла бы предложить?
— С одной стороны, было бы отрадно видеть системное и многоаспектное осмысление проблемных мест и событий литературы, с другой стороны, вероятность, что аргументы противников не опустятся ниже пояса и что дискуссия не деградирует до примитивного скандала, крайне мала. Скандалы же меня не интересуют совершенно — тем более, что общая озлобленность по некоторым вопросам и так крайне высока. Однако продуктивный обмен мнениями всё же случается: пример тому недавнее официальное перемирие «круга “Флагов”» и «круга [Транслита]». Результатом этого перемирия стали разнообразные и приятные совместные чтения четырёх проектов: «Флагов», «Красных чтений», «ХЛАМа» и «Чемпионата поэзии им. Маяковского».
— Что привлекает и что отталкивает в работе критика?
— Иногда мне кажется, что в ней вообще ничто не может привлекать, и это мазохистская практика для тех, кто очень не любит жизнь. О любви стоит добавить, что относительно критики бытует два полярных мнения: либо критик пылает любовью к литературе, либо вообще ничто в ней не любит. Меня чаще относят ко второму стереотипу — и даже однажды сказали на семинаре, что у меня нет души (имелось в виду, что я подхожу к анализу текста «без души»). На мой взгляд, куда бόльшая ошибка подходить к нему «с душой», потому что это автоматически ставит под вопрос возможность исследовательского взгляда на текст. Работу критика от работы читателя иногда и отличает-то разве что отсутствие явного эмоционального компонента. Поэтому уместнее говорить не о категории любви, а о категории интереса исследователя/критика к тексту.
Отталкивает, разумеется, практически полное отсутствие обратной связи, отсутствие монетизации и возможности публичной репрезентации. Я имею ввиду, что поэты выступают на чтениях/презентациях куда чаще критиков. Иногда критик кажется самому себе монахом, сидящим в келье и не могущим даже помыслить о том, услышаны ли его молитвы. Пожалуй, его, как и монаха, держит в своём деле невозможность существовать вне его самого.
— Какие поэтические имена стали для тебя открытиями в этом году? И какие книги произвели наибольшее впечатление?
— Очень рада выходу в издательстве «Порядка слов» дебютных книг Марии Земляновой и Егора Зернова. Не менее важным видится выход в серии «Новая поэзия» «Нового литературного обозрения» книги Инны Краснопер, а в книжной серии «Горгулья» — книги Дмитрия Гаричева. С новыми именами всегда сложно, потому что мне трудно вспомнить, с каких времён я с ними знакома. Пожалуй, интересно, ярко и полноценно в моём информационном пространстве в этом году оказались представлены стихи Михаила Постникова, Марины Иванковой, Кати Камушкиной и Евгении Либерман.
— Твои слова подтверждают мысли о некоем повороте твоих интересов — к филологии вообще, к глубинному пониманию происходящих в ней процессов. Расскажи, пожалуйста, чуть больше о твоих хонтологических поисках.
— Как известно, на мне буквально написано, чем я занимаюсь (у меня есть татуировка с надписью: «хонтология – это я»). Кроме того, что это я, хонтология – это исследовательский подход, главным инструментом которого становится поиск субъектно-призрачной связи. Призрак, по сути, является отдельной онтологической категорией, не обладающей непосредственными маркерами присутствия, только опосредованными. Именно опосредованные маркеры присутствия призрака в объекте культуры и интересуют того, кто занимается хонтологией. Термин, введённый Жаком Деррида в книге «Призраки Маркса» в контексте пост-марксистских штудий, далее был осмыслен Марком Фишером как инструмент анализа популярной культуры (в основном музыки и кино). Я же в своих исследовательских работах формулирую и апробирую хонтологию как филологический инструмент. Статья, посвящённая теоретическим аспектам понятия и присвоению ему новой методологии, будет опубликована, я надеюсь, относительно скоро. Сейчас я работаю непосредственно над кейсами практического применения хонтологического метода к анализу современной поэзии.
— Какие ещё сюжеты тебя занимают в последнее время как исследовательницу?
— Кажется, их запас я не исчерпаю никогда. С 2020, кажется, года, меня интересует творчество и позиционирование Константина Вагинова, поэта и автора романов «Козлиная песнь», «Труды и дни Свистонова», «Бамбочада» и «Гарпагониана». В 2022 году у меня вышла большая статья со сравнением поэтик и статуса в культуре Вагинова и его друга, писателя и эллиниста Андрея Николева (Егунова). Примерно с этих пор активно думаю над книгой о Вагинове, делаю доклады на конференциях. Сейчас приступила к статье о том, как читать Вагинова сейчас, — для одного хорошего издания. Для того же издания параллельно пишу работу о советском драматурге Александре Афиногенове и художественных нарративах в его дневниках. Работа эта выросла из доклада, прочитанного мною весной на конференции ИНИОН РАН, однако по мере написания я всё глубже втягиваюсь и в научный, и в художественный афиногеновский контекст. Чувствую, что одной статьёй ограничиться уже не выйдет.
Вообще я всё глубже увязаю в советской модернистской литературе. Сама про себя смеюсь, что последние дни потребляю «филологический бутерброд»: работаю с романом Беляева и Пильняка «Мясо» и параллельно — с пьесой Киршона «Хлеб». Надеюсь, вскоре выйдет написать об этих текстах в контексте репрезентации становления пищевой промышленности.
— Чем для тебя близки тексты Вагинова, какие его мысли ты принимаешь за свои?
— У меня очень личные отношения с его художественным и интеллектуальным наследием, но особенно душеспасительной мне кажется его идея о культуре-фениксе. Уже третий год живу этими его идеями, его словами: «…Он полагал, что культура подобна мифологической птице Феникс, которая много раз сгорает на огне и потом возрождается из пепла, и, следовательно, бессмертна. Пример этого возрождение культуры в конце Средних веков, в эпоху Ренессанса. Поэтому существует задача: тайно донести подлинную культуру до нового возрождения Феникса. Люди, на долю которых пало выполнение этой задачи, обречены на полное непонимание, на оторванность от всего окружающего и живут почти призрачной жизнью» (из воспоминаний Николая Чуковского).
Можно, конечно, задаваться вопросом о категории «подлинности» в культуре, однако куда больше меня волнует своеобразный стоицизм носителя этой культуры. Позиция сохранения всего, что дорого, противостоит панике и хаосу, это очень ценная позиция надежды.
— Что тогда ответить тем, кто говорит: филолог, мол, любую ерунду способен хохломой расписать? (И ведь порой такое и правда бывает.)
— Бывает! Но смотря что иметь ввиду под «расписать хохломой». «Любая ерунда» имеет признаки жанра, вписывается в литературную традицию, характеризует габитус своего автора — к ней можно применить множество аналитических моделей, которые расскажут об истории, причинах и особенностях формирования поэтики искомой «ерунды». И, что немаловажно, сообщат и о читателе (хотя скорее об образе аудитории), и об издателе. Объект исследования может совсем не обладать признаками, вызывающими читательскую приязнь, но ему и не нужно, потому что речь идёт о разных категориях взаимодействия. Не следует думать, что количество уделённого филологом внимания всегда прямо пропорционально качеству текста — часто филолога интересуют в этом тексте отдельные параметры, по которым он изучает более крупное явление, а данными из текста пользуется как статистическими.
В общем, расписать хохломой способен, но это он не изделие хвалит, а особенностями техники нанесения розанов на неровную поверхность интересуется.
— Что помимо литературы скрашивает твою жизнь, делает тебя счастливой?
— Нормально ли ответить: «Ничего»? С Марком Фишером, помимо интереса к популярной культуре и хонтологии, меня объединяет и клиническая депрессия (надеюсь, меня всё же ждёт иная судьба). Не психологический подход к методу, но перспектива увидеть в индивидуальной реакции признаки/ призраки слома больших теорий и зарождения будущего дарит мне надежду, почти тождественную радости.
— Чего ты ждёшь от человека, с которым захочешь остаться? В литературном сообществе многие полигамны, и бывает сложно найти надёжного и хорошего человека.
— Возможно, надёжного человека стоит искать вне литературного сообщества. Хотя с этим нередко возникают трудности по сугубо социологическим причинам: другого «третьего места» у меня нет. Мне бы хотелось, чтобы хотя бы романтические взаимодействия были выключены из культурного контекста, или, по крайней мере, чтобы он не оказывал на них значительного влияния. Признаюсь, я долго хотела быть «+1» при ком-то, обладающем символическим капиталом. Но, подозреваю, после членства в жюри «Ясной Поляны», координаторства в «Метажурнале», продюсирования культурных проектов и пресловутой первой из многих публикаций в «НЛО» это невозможно.
— Как говорил Лао-Цзы, путь в тысячу рецензий начинается с первой, опубликованной в «НЛО»?
— За первой рецензией, опубликованной в «НЛО», стоят ещё 150, опубликованных в других местах.
— Что ты выберешь: писать текст, читать/слушать текст, общение, единение с природой и т.п.?
— Либо чтение текста, либо общение. И то, и другое меня успокаивает.
Беседовал Владимир Коркунов
Дата публикации: 04.10.2024
Анна Нуждина
Филолог, литературный критик. Родилась в 2004 году в г. Саров. Занимается хонтологией, ведёт проект «Заброшенные чтения». Живёт в Москве.