1. Как спустя 11 лет со дня смерти воспринимается значение Евгения Туренко для российской поэзии или его влияние ограничивается только Уралом?
2. Нижнетагильская поэтическая школа, созданная Туренко, — больше миф или состоявшееся явление? Чем она характеризуется?
3. Связана ли недостаточная прочитанность Туренко с его региональной локализацией? Или стоит искать ответы также в особенностях поэтики?
4. Могли бы вы описать специфику и ценность педагогической практики Туренко?
5. В чем по-вашему кроется своеобразие поэзии Туренко? Можно ли назвать ее продуктивной — способной продолжать беспокоить и открываться новым поколениям?
Кирилл Азерный
1. Для меня создалось ощущение, что русскоязычная поэзия за прошедшие годы сместила фокус с мелкой моторики в лексике на гораздо более крупные, иногда титанические, концептуальные фреймы.
Произошел титанический сдвиг. Титаник стал айсбергом: в тексте-жесте, который теперь кажется основой русскоязычной поэзии, ничего не происходит кроме того, что происходит за его пределами. Это новый древнегреческий закон о насилии на сцене: там за сценой происходили самые жестокие убийства, здесь за сценой текста происходит вообще всё.
Текст становится не просто близорук, он обращен в другую сторону от письма. Конечно, тут не до Туренко с его микромиром флексий и оживающих метафор, которые вот только что взяты из попсы и уже гляди стали свежаком, как новенькие. Урал или не Урал, а современная поэзия таким, по-моему, почти не занимается (если это не Сен-Сеньков или еще пара-тройка поэтов, которых с ходу не вспомню).
2. Для меня это не миф, а скорее легенда. То есть это нарратив, в который не войти и органикой которого не стать, как ни бейся об гибкую дверь. Потому что эта школа невероятно разнообразная, она всосала в себя очень различные по природе таланта поэтики и высыпала их в культуру таким же образом — щедро, пестро и богато, только еще дальше, по разным точкам мира и литературной карты.
Это явление, состоявшееся когда-то давно.
3. Скорее всего первое, я вообще почти не знаю уральских поэтов, выскочивших на поверхности «большой» русской культуры как культовые. Только Рыжий, но он, когда вспоминаешь, забывается первым.
Может, Решетов.
Не знаю.
4. Насколько я понимаю, Туренко концентрировал требовательность к внимательному письму, не давая при этом собственно объекта внимания. Это объект собирался усилием внимания у каждого по-разному.
5. Поэзия Туренко точно не герметична. Риск в том, что она полагается на поп-культуру, а поп-культура быстро устаревает. Думаю, в этом будет сложность восприятия его текстов новыми поколениями — может быть, уже есть такая проблема. Своеобразие наверное в этом и есть: это открытая поэтика, но она абсолютно при этом содержательна. В нее входят, как в культурных кисель со вкусом бабл-гам.
Всяк входящий будет облагорожен.
Данила Давыдов
1. Коммуникативная ситуация уже в поздний период жизни Туренко размыла региональные границы: речь не только о сети, но и о пришедшемся как раз на тот момент расцвет движения нестоличных поэтических фестивалей. Поэтому уже тогда известность Туренко вышла за пределы Урала, пускай и внутри широкого литературного круга. Думаю, в этом смысле ничего не изменилось: для всех, кто с определенной тоской вспоминает утопию тогдашнего поэтического единства (вероятно, иллюзорного), имя Туренко вполне значимо и сегодня.
2. О «нижнетагильском поэтическом ренессансе» у меня есть известная в устных кругах отдельная статья, к каковой и отсылаю. Я там показываю, что об определенном явлении, а не только о мифе, вполне можно и нужно говорить. Уже тогда (а статья писалась в 2009-м) эта школа во многом воспринималась как явление пусть недавнего, но прошлого, что уж говорить про сегодняшний день, когда нет не только Туренко, но и Елены Сунцовой, некоторые исчезли с поэтической сцены, а оставшиеся разошлись довольно далеко. Однако само это понятие как некий значок вполне вспоминается при упоминании отдельных имен.
3. Не вполне понимаю, что такое «достаточная прочитанность», но, конечно, хотелось бы, чтобы Туренко перечитывали чаще. Региональная специфика существует и может мешать известности поэта, но Туренко-то знали и публиковали за пределами Урала. Поэтика Туренко в самом деле непроста, если не сказать неуловима, хотя я попытался описать ее в послесловии ко второму тому туренковского двухтомника. Так как текста в сети нет, позволю себе процитировать этот старый текст (и заранее прошу за это, как и за пространность цитаты, прощения): «Как писал Юрий Лотман, художественный “текст перестает быть пассивным звеном передачи некоторой константной информации между входом (отправитель) и выходом (получатель)”. В этом случае “разница между сообщением на входе и выходе информационной цепи” “составляет самое сущность работы текста как “мыслящего устройства”. Именно эта растождествленность явственно обнаруживается в творчестве Туренко. Здесь четкость и даже суровость авторской интенции ничуть не противоречат принципиальной многозначности текста. Несмотря на явственную “экстравертность” поэтики Туренко, нацеленность их на диалог, на упоминавшееся выше “вопрошание”, большая часть его текстов могут, как ни странно, показаться герметичными, – и это есть следствие как раз последовательной интерпретационной открытости. Избегая герметизма как такового, занимаясь явственной манифестацией здесь-и-сейчас обнаруженных состояний, Туренко при этом создает мир весьма текучий и разорванный <…> Разорванный синтаксис отчасти напоминает здесь внутреннюю речь, в которой выпускаются промежуточные звенья и словесное наполнение которой оказывается своего рода «конспектом» собственно мышления. Нередко Туренко усиливает этот эффект работой чуть ли не глоссолалической, извлечением “элементарных первосущностей” из самих основ языка <…> Интегральные свойства поэтики Туренко оказываются оборотной стороной его неуловимости. Принципиален опыт самопознания, взгляда на расщепленное я, характерный в большей или меньшей степени для всех его текстов. Концентрированность и строгость, но в то же время непредсказуемость следующего хода, извив мысли и чувства, вынуждающий читателя вступать с авторским голосом в непростой диалог, делают творчества Евгения Туренко не только узнаваемым, но и вполне уникальным, — несмотря на все возможные контексты, необходимые для его адекватного прочтения».
4. Мне сложно судить об этом, поскольку я видел только результат. Наверно, равноправие и содружество с учениками было особенно продуктивным. Но, в дело, видимо и в контексте — в Венёве, кажется, в отличие от Нижнего Тагила, Туренко никого воспитать не успел.
5. См. ответ на третий вопрос. Мне довольно удивительно, что к Туренко не обращаются представители младшего поэтического поколения, которые ориентированы на «сложную» поэзию в метареалистическом варианте — себя возможно, они пока не открыли для уральскую версию метареализма. А о продуктивности говорит не только творчество представителей «нижнетагильской школы», но и некоторых других авторов. Конечно, этого недостаточно, чтобы говорить о наследии Туренко как о вполне освоенном. Впрочем, мы не знаем, какое влияние кто окажет в будущем, бывают странные и неожиданные ситуации, когда внезапно пробуждается интерес к поэту, находившемуся в тени.
Юлия Подлубнова
1. Туренко, без сомнения, фигура титаническая и тектоническая — он сделал почти невозможное: с нуля и играючи открыл на поэтической карте современной поэзии новую локацию — Нижний Тагил. Понятно, что видимость поэтического Тагила — не только его заслуга: работу Туренко в 2000-е годы подсвечивали и глобальный проект УПШ Кальпиди, и кураторы молодой поэзии, вроде Дмитрия Кузьмина и Данилы Давыдова, и премиальные расклады «Дебюта» и «ЛитератуРРентгена», и культуртрегерская деятельность Елены Сунцовой, но все-таки именно Туренко запустил необратимые процессы, повлиявшие на поэзию далеко за пределами Урала.
Был ли сам Туренко поэтом неуральского уровня? Вопрос непростой и зависит от оптики, с которой мы подходим к нему. Скажем так, в уральском поэтическом пространстве Туренко — один из наиболее значимых поэтов-восьмидесятников, которые, испытав на себе влияние Мандельштама (Туренко был даже внешне щегловат, как Мандельштам) и привившись метареализмом, пошли дальше и в какой-то момент обрели собственное звучание. Без уральского же контекста Туренко оказывается в пространстве, где с одной стороны оказываются звездные метареалисты — от Еременко и Парщикова до Таврова, с другой — деконструкторы, вроде Пригова и Нины Искренко, затем Драгомощенко, Седакова, Айзенберг и его круг поэтов, весь молодой «Вавилон» и много кто еще, и я не говорю о поэтах с более традиционными практиками письма. В этих контекстах, мне кажется, ответ очевиден: поэзия Туренко вряд ли на что-то влияла. Но все же поэт это интересный, заслуживающий своего места в поэзии и, уж тем более, ее истории.
2. Воспринимаю Нижнетагильскую поэтическую школу (раз уж мы используем эту номинацию) в первую очередь как феномен социолитературный. То есть в строгом понимании литературной школой с общими эстетическими установками и практиками письма она не была. При том что Евгений Туренко как-то совершенно немыслимо вырастил за 10—15 лет, как минимум, два поколения тагильских поэтов, которых сейчас ценят не только на Урале.
И я хочу это еще раз проговорить: общих параметров письма у учеников Туренко искать не стоит — они очень разные, и если пересекаются — тематически и художественно — то это крайне локальные истории, зачастую обусловленные затекстовыми обстоятельствами: где-то вместе пили, что-то обсуждали, взасос дружили, ревновали из-за внимания к другим и т. п. (обычная литературная жизнь). Но вот что не отнять у учеников Туренко — это понимания, что все они вышли из одной тагильской мастерской, и без Туренко, подарившего им себя, друг друга и, как-то не особо настаивая, открывшего в них поэтов, ничего бы и не было. Так что история со школой по-прежнему жива и мифогенна, особенно пока ученики поддерживают память об учителе.
3. Что мы называем недостаточной прочитанностью? Отсутствие постоянного интереса в литературном сообществе? Вроде бы интерес к Туренко теплится, пусть он и не такой ощутимый, как в некоторых других случаях (например, востребованность стихов Рыжего).
Или непрочитанность — это небольшое количество исследований написанного Туренко и в целом его невысокая цитируемость? Но посмотрите, какие уже есть прекрасные работы Данилы Давыдова и Марины Загидуллиной. В них продуманы и представлены моменты творчества ЕТ. Кстати, я вот честно постоянно упоминаю ЕТ во всевозможных штудиях. А потом, не сомневаюсь, что другие исследователи еще придут, и не удивлюсь, если полностью или частично переоткроют его нам (ну или не нам, это уже зависит от совокупности внелитературных обстоятельств).
Или же недостаточная прочитанность — это непопадание в славные ряды «народных поэтов»? То есть тех, как Бродского, или Рыжего разобрали на цитаты? Ну что тут сказать: поэзия не замеряется народностью. У культуры много ниш.
4. Мое личное общение с Туренко было эпизодическим, потому я могу судить его педагогической практике только со стороны, по рассказам учеников. Скажем так, он начинал с того, что ломал стереотипы о том, какой должна быть поэзия. Ничего не должна и может быть абсолютно любой. А дальше, каждый из учеников, переживший шоковую терапию, решал для себя, куда ему двигаться: в постакмеизм, в метареализм, в постконцептуализм или честно идти по стопам Туренко, но не обязательно продолжительно — всегда можно свернуть с курса. И вот это сворачивание с курса и дискурса Туренко, кажется, ценил более всего. Для него важны были свобода, игровая легкость и при том осознание миссии, служение поэзии.
5. В преамбуле довольно точно охарактеризованы компоненты поэзии Туренко, те влияния, которые, кажется, он выбирал сам для себя. И имеет значение, что Туренко ускользал ото всюду: вроде бы метареалист, ан нет, не только, характер экзистенциальности какой-то другой, вроде бы постмодернист, но вот вам метафизика, почему бы не поговорить о том, о чем привыкла говорить классика. Ускользал, чтобы оставаться свободным, и, да, будоражить. Туренко любил именно будоражить, разбивать окостенелое, подменять порядок вещей, любил трюки, сдвиги, темные места, за которыми мерцало что-то похожее на изречения мудреца, аллегории, которые заставляли додумывать их смысл, соединение несоединимого и т. д. В этом деле он, без сомнения, был виртуозом, куда ни посмотри: на словоформы, на ряды образов, на метрику и ритмику и проч. Читая его тексты, ты до конца не понимаешь, это он серьезно или нет, и этот эффект изначально заложен автором.
Про новые поколения, то есть даже не учеников, а пришедших после, то есть нынешних двадцатилетних, судить сложно. Наверное, они сами должны что-либо проартикулировать.
Алексей Сальников
1. Для российской поэзии 11 лет — не срок. Вот лет через 25 те, из нас, кто останутся в живых (позавидуют мертвым), смогут судить, как оно вообще все. Но если могу правильно оценивать, его значение оказалось побольше, чем можно было ожидать при нынешней стремительной перемене литературных мод. Уже в тень отходят, если не отошли новые искренности и травмы и автофик в различных его, в том числе поэтических, вариациях, а тексты Туренко выглядят поживее, чем у ныне живущих. Куда в итоге вырулит вся эта история — неизвестно. Юмор — одна из выигрышных черт поэтики Туренко. А то ведь посмотришь вокруг, а очень много поэтов серьезно относятся к себе и к своим текстам. «Серьезно» не в смысле «добросовестно», а скорее «трепетно», и эта вот прижизненная бронза вызывает грусть, а стихи Туренко подобную грусть не вызывают, а даже наоборот.
2. Какой же это миф, если есть существующие люди, которые состояли в дружбе с Туренко, некоторые до сих пор пишут. Школа характеризуется авторами, на которых повлиял человек, собравший и перезнакомивший друг с другом всех этих авторов. А вот УПШ под вопросом.
3. Тут нужно уточнять в какой среде прочитанность? Если брать то, насколько известен тот или иной поэт среди читателей, не занимающихся ни поэзией, ни филологией, то, извини, Руслан, то тут вообще русская поэзия состоит только из Есенина, Высоцкого и Рыжего (и то неточно), а в остальном это чистое поле в чистом виде. Времена поэтических стадионов и цирков благополучно закончились в конце девяностых в Нижнем Тагиле с выступлением там Евтушенко.
А касаемо читателей профессиональных, то тут мы все, живые и мертвые равномерно распределены между студентами и аспирантами в виде тем для дипломов и диссертаций, и хорошо, что хотя бы так, хорошо, что живы еще институты толстых журналов и учебных заведений, где интерес к современной литературе еще жив.
Видимо, музыка быстрее отвечает на незаданные вопросы потенциального читателя стихов, чем каждый отдельный поэт, музыку можно случайно услышать, она вываливается в рекомендациях в ежедневном или случайном плейлисте в «Яндексе» или где-нибудь еще. Музыку можно фоном слушать, а сейчас все, что можно слушать фоном довольно популярно. И кажется, останется популярно, пока это позволяют технические возможности.
Поэтика, как ты понимаешь, тут вовсе не при чем.
4. Это просто дружба. И время, когда эта дружба состоялась. У него было умение дружить с молодыми людьми. Интересно, что за годы дружбы ни моя жена, которая знала его гораздо дольше, ни я, не смогли перейти с ним на «ты», так он и остался для нас Евгением Владимировичем, но во всем этом не было никакого постамента, где он бы стоял и вещал. Похожей энергетикой обладал еще Сергей Костырко из журнала «Новый мир» и Алексей Слаповский, но они педагогической деятельностью не занимались и не жили в Нижнем Тагиле в девяностые, поэтому пересечься с ними у нас не было никакой возможности, а вот встретиться с Туренко могли.
5. Спросите у профессионалов. Я, условно говоря, все-таки слон, а не слоновед. Не знаю, почему мне нравятся его стихи, нравятся и все. Как стихи Александра Самойлова, Алексея Александрова, и они сами мне симпатичны. Может быть, я ошибаюсь, и Туренко, и Александров, и Самойлов не так хороши, а мне заходят. Не стараюсь анализировать.
А новые поколения… Что-то огромной разницы с собой в том же возрасте не замечаю. Был в феврале этого года вроде как экспертом в обсуждении молодых поэтов, там имелся один кадр, который напоминал мне меня. И когда кто-то при дискуссии поставил слова «любовь» и «смерть» в одно предложение, он торопливо сказал: «Это одно и то же». Мне стало невероятно стыдно не за то, что он ляпнул эту пафосную ерунду, а за себя, за то, что в двадцать лет я был таким же идиотом, и через поколение, и через два, и далее, ничего, думаю, не изменится. Так что, да. Думаю, находятся и будут еще находиться молодые люди, которых Евгений Владимирович заинтересует, если его стихи им попадутся.
Екатерина Симонова
1. Человеческая память — штука довольно короткая, хоть и принято считать иначе. Пока где-то мелькаешь — помнят. Когда перестаешь мелькать, память о тебе начинает ограничиваться кругом людей, в чьей судьбе ты сыграл какое-то значение и с кем был рядом. И это всегда круг гораздо уже, чем человек представляет себе при жизни.
Поэтому: да, скорее Урал, чем российская поэзия (впрочем, российская поэзия — штука не менее мутная и неверная, чем человеческая память).
2. Литература строится на мифах не меньше, чем на фактах. Поэтому, в общем-то, нет разницы, является ли мифом поэтическая школа Туренко или нет. Для нас, его учеников, а также друзей и знакомых Евгения Владимировича — это факт. А уж как это могут воспринять остальные — нам, честно говоря, по барабану.
3. Да (тут прямо ничего дополнительно и не напишешь). Особенности поэтики совсем не при чем: читают же вот люди Драгомощенко или Парщикова, и на особенности поэтики никто не жалуется.
Про новую молодую поэзию и ее двести пятьдесят новых поэтик (пусть они, как всё новое, всего лишь и являются очередной вариацией чего-то старого и подзабытого, впрочем, как и всегда) вообще промолчу: они все пока живы, тьфу-тьфу, дай бох им здоровьичка, а значит, пока об особенностях их поэтик и влияния их на следующие поколения смысла говорить нет.
4. Не могу описать — я же все-таки продукт этой педагогической практики, а не ее исследователь.
Что касается ценности: возьмите и прочтите список основных учеников Туренко — вот вам и ценность. Хотя бы потому, что заниматься взращиванием юных дарований может каждый, однако выпустить в жизнь не плеяду собственных эпигонов, а достаточно большое количество зрелых и совершенно разных по манере письма, эстетическим заморочкам и судьбам авторов может далеко не любой.
5. Своеобразие поэзии любого поэта — в личности автора и его особом взгляде на мир и текст. И Туренко — не исключение. Да, слова общие и затертые, но что поделать, жизнь каждого человека со временем неумолимо теряет свежесть (что уж тут говорить о словах).
Насчет новых поколений ничего сказать не могу — я из поколения уже почти отжившего. Лучше спросить у молодых: они еще полны разнообразных идей и наивной веры в то, что их мнение что-то да значит.
Евгения Суслова
1. Мильтон, сам к тому не стремясь, вывел формулу поэзии (которую потом комментирует Сэмюэл Кольридж): «Простота — чувственность — страсть». Нечто подобное этой формуле есть и у Евгения Туренко, только звучит она совершенно иначе: «Страх пред Богом — Меч — Любовь — Истина». Поэзия приобщает к непосредственному наслаждению смыслом, который сам по себе предполагает связь-соитие в свете Закона. Эта поэзия ставит знак равенства между любовью и знанием и практикует это равенство, осознавая собственную недостаточность. Поэтому поэзия Туренко ориентирована скорее в мир и время, чем в литературное поле с его политиками, символическим капиталом, влияниями и всем остальным. Однако здесь и кроется парадокс. Поэзия несет в себе адресата. А если литературное сообщество не является ее главным адресатом? Возможно, это одна из причин периферийного чтения Туренко. Если эта поэзия и ориентирована, то она ориентирована к невидимому и неназываемому, своим поэтам и ученикам. Сам он, кажется, всегда осознанно стремился обходить центр и двигаться по касательной, снимая поверхностное противоречие между прямым и косвенным. В его поэзии они и правда совпадают: передать сложный узор чувства и мысли — значит сказать прямо. Это активное и желающее слово, которое мгновенно вызывает желание у того, кто с ним соприкасается. Однако разорванность географической, исторической и социальной ткани затрудняет это соприкосновение. Расколотость культурного пространства создает помехи, но если удается оказаться внутри встречи, то контакт происходит мгновенно. Поэтому я уверена, что недостаточная прочитанность рано или поздно сменится осознанием реального места, которое Туренко занимает в истории поэзии.
2. Безусловно, Нижнетагильская поэтическая школа — явление состоявшееся. Это исторический и культурный факт. Авторы, которые входили в нее, пишут и присутствуют в литературном поле. Мне кажется очень важным вопрос о том, как возникает сообщество и что действительно является кристаллизующим фактором. Мое глубокое убеждение в том, что совместность образует сообщество только в том случае, если при взаимодействии участников возникают смыслы, то есть присутствует живое мышление и живое чувство. Рамка же — это слишком слабая связь, чтобы запускать процесс смысловой самоорганизации. Формы коммуникации важны, но вряд ли они что-то определяют. Услышать и вернуть немного больше, чем было взято, — я бы так определила любовь, а речь Туренко всегда возвращает нам что-то с этим избытком, который и позволяет устанавливать связи. Именно поэтому разговор о Нижнетагильской школе, на мой взгляд, — это не разговор о поэтиках, а разговор о причине письма, которая живет в участниках этого литературного процесса. А еще разговор о том, как ответить на то, что сделал Евгений Туренко.
3. Да, я уверена, что недостаточная прочитанность связана именно с региональной локализацией. Однако хочется лучше ее понять. Мне кажется, она была осознанным выбором. В тексте «Фрейд и древесина жизни» (2007) Туренко пишет: «Русская провинция: много места, много времени, мало осознанного смысла и никаких шансов выжить, оставаясь собой». Я бы сделала акцент на слове «осознанного». То есть смысл есть, но он не осознан, и требуется процедура сложнейшего перевода, из которой, возможно, во многом и возникла поэтическая практика: говорить — переводить за руку с одной неведомой земли на другую. Нужно пространство, где много места и много времени. Из этого «много» и возникает поэтическая речь. Для практики Туренко необходимо было почти непреодолимое сопротивление — искажение, забвение, молчание. В этих искажениях и возникают нити натяжения его поэтической речи. Они учат управлять дистанцией: видеть далеко и стягивать поле в сердце события.
4. Я могу судить об этом только со стороны. Мне кажется, основные принципы — это спонтанность и вопрос. Что-то вроде методов дзен-буддизма или сократической беседы. Когда ум стягивается в точку и выбрасывается из нее, как из окна, чтобы снова родиться. Я помню, как однажды много лет назад мы шли по железнодорожным путям в Венёве. Мы шли долго, шли и шли, а все это время Туренко читал наизусть стихи. Это был бесконечный поток. Что это были за стихи, я уже не помню, помню только свое чувство, что поэзия — вот она, прямо здесь. Это был прямой опыт.
5. Во многом я уже ответила на этот вопрос в самом начале. Но самое главное для меня здесь не поэтика, а позиция в отношении слова, и я, безусловно, считаю, что этого нам сейчас очень не хватает — активного и любящего слова. В свою очередь, само это слово «нельзя не любить». Если любишь, то знаешь. А если любовь соединяется со знанием (открывает землю, на которой все знают друг друга), то речь дрожит.
Василий Чепелев
1. За 11 лет после смерти Евгения Владимировича (мы за всё время знакомства не перешли с ним «на ты», и я так и называл его по имени-отчеству, вот именно как в школе) изменилось в первую очередь не восприятие Туренко, а восприятие российской и, стоит говорить шире, русскоязычной поэзии.
В 2025 году актуальная русскоязычная поэзия наощупь ищет даже не новую речь, а возможность новой речи. Но чем более неуместными и странными мне кажутся русскоязычные стихи, написанные в условном сегодня, тем более важными оказываются стихи прошлых десятилетий, созданные в совсем иных обстоятельствах высказывания.
Поэтому мне кажется, значимость и влияние поэтов тех лет, в том числе Туренко и его учеников, будут только расти.
2. Конечно, нижнетагильская поэтическая школа — состоявшееся реальное явление. У поэтических школ не существует измеримых и заранее заданных KPI, но результаты педагогической и организаторской работы Туренко мы можем увидеть и потрогать.
В первую очередь, результатом его работы стали многие и многие поэты (и прозаики), которых невозможно ни с кем другим спутать. Это тысячи стихов, десятки тысяч великолепных строк, сотни книг — всё это всерьёз изменило русскую литературу.
Ощущение, налёт мифа вокруг нижнетагильской школы возникло, пожалуй, строго благодаря несколько слишком агрессивным и не вполне продуманным попыткам Виталия Кальпиди инкорпорировать Тагил в его всеуральские проекты.
Ключевые же характеристики стихов поэтов нижнетагильской школы неоднократно сформулированы исследователями и плюс-минус всем известны: это и столкновение высокой поэзии и бытовых моментов, брутального и нежного; это и конфликт поэтического умысла с поэтическим автоматизмом, плодами которого стали все эти нижнетагильские лакуны, анаколуфы, сбивки, оговорки, макаронизмы, нарочитая рассогласованность; это и следование в сложно выстроенном, мерцающем, но понятном фарватере, в котором обозначены вполне конкретные имена-ориентиры — московские и уральские метареалисты, Бродский, Поплавский, Божнев.
Ещё одна важная особенность нижнетагильской поэтики — это специфическая организация интертекстуальных связей. Гиперболизация интертекста, его обязательность, его подчёркнутость, его персональность. И эта особенность позволяла поэтам нижнетагильской школы создавать в стихах дополнительные несчитываемые зачастую извне уровни текста, уходящие то в эпистолярность, то в геймификацию, то в художественную дискуссию, то в корпоративный юмор, то в уникальное молчание, которое имеет конкретный адрес.
3. Туренко не кажется слишком сложным поэтом. Он яркий, он интерпретируемый (до определённой степени), он эмпатичный и чувственный, его образы зачастую парадоксальны, почти всегда свежи. Он почти всегда говорил о важном или вечном, при этом не забывая увидеть и записать то, что прямо сейчас происходит за окном.
Поэтому я не вижу чисто поэтических причин его «непрочитанности».
Причин недостаточной прочитанности Туренко две, и обе надлитературны, не связаны с текстами. Во-первых, конечно, его локализация в пространстве и во времени.
Возможно, в последние годы жизнь в регионе — не приговор для поэта, а вот во времена, когда Туренко писал, добиться регионального успеха было едва ли не сложнее, чем успеха в столицах, а региональная поэтическая среда представляла собой террариум завистников (во многом, кстати, сам Туренко эту ситуацию и попытался изменить своей работой).
Когда в 2005 году я вручил Евгению Владимировичу премию «ЛитератуРРентген» в кураторской номинации (как раз с формулировкой «За создание нижнетагильской поэтической школы»), я был прямо поражён тем, насколько Туренко растрогался. Он несколько раз мне повторил, что это первая какая бы то ни было премия в его жизни, в его карьере. А ведь Туренко было 55 лет.
И вторая причина недостаточной прочитанности — это его педагогическая деятельность. В итоге из-за организации поэтической среды, из-за нехватки энергии на всё, из-за сознательного ухода в тень своих учеников Туренко-поэт был прочитан хуже, чем он был того достоин.
4. Первый раз я неформально пообщался с Туренко после какого-то нижнетагильского поэтического мероприятия в самом начале 00-х. Я оказался вместе со всеми у него дома, на его знаменитой кухне.
Все, как обычно, люто тусовались, общались, бухали, курили, околачивались, а Туренко готовил какое-то сложное многослойное фирменное блюдо, кажется, димламу, мясо с овощами по-узбекски.
И я тогда подумал, что если бы оказывался на этой кухне каждую неделю, а то и чаще, как Лены, Лёша, Катя, Наташа и другие — то уже давно бы писал в традициях нижнетагильской школы, потому там был другой мир, другое измерение, там хотелось по-другому говорить.
А в последний раз мы виделись с Туренко во время последнего же фестиваля «ЛитератуРРентген». Я был в жутком личном кризисе, сильно пил, и накануне устроил безобразную драку с основоположником теории «нижнетагильской школы» Данилой Давыдовым.
Наутро я, как организатор фестиваля, был вынужден прийти в гостиницу «Исеть», где жили поэты, и в пустом буфете столкнулся с Туренко. Мы с ним выпили кофе, и Евгений Владимирович сказал мне что-такое, что я ненадолго, но пришёл в себя. Мой кризис не прекратился, но я встал и пошёл делать дела, не желая больше умереть в ту же секунду.
И вот между этими двумя скобками — чудесными посиделками на тагильской кухне и дрожаще-похмельным разговором в облезлом буфете «Исети» — заключена моя память о Туренко-человеке, о Туренко-учителе.
Что я в итоге могу сказать о том, в чём была «специфика его педагогической практики»? Да он был Дамблдор!
5.Частично на этот вопрос я ответил в этом тексте выше, а кроме того, я, уж извините, хочу отослать читателей к статье о поэзии Туренко, которую я написал для «Воздуха» в 2014 году, вскоре после смерти поэта. (http://www.litkarta.ru/projects/vozdukh/issues/2014-2-3/chepelev/)
Ключевой тезис этой статьи в том, что главная особенность поэтики Туренко — его открытость, я бы даже сказал — его страсть к осознанным влияниям. Он любил влиять на чужие тексты и обожал, когда чужие тексты влияют на него.
В этом же, без сомнения, и секрет Туренко-педагога, вернёмся к вопросу выше: он искал влияний, он искал чужие слова, чужие стихи, которые можно присвоить, сделать своими, прожить, не отбирая у автора, который эти слова произнёс. И он искал людей, которые могли бы вот так же, не отбирая, присвоить его тексты.
Он тогда нашёл. А про новые поколения я ничего не знаю.