Атолл, Магеллан
М.: ЛитГОСТ, 2026
Ксения Приходько
поэтесса, переводчица
Когда я читаю стихи Сергея, на ум приходит словосочетание «топонимика чувств». Карта его поэтики бесконечна: мы перемещаемся то на острова Тихого океана (о которых, как сказано, поэт не читает: он лишь предчувствует их появление в своей внутренней жизни), то в Краков, то к далёким звёздам, то в глубокий осязаемый транс (Сев-электро-авто, конечно же). Кажется, что вслед за автором мы бежим сразу во все стороны, пока для каждого сокровенного переживания он находит нужное время и место, нередко — с ироничным смешком, но всегда — с глубочайшим вниманием. Топонимы из стихотворений говорят с нами тысячью языков, пока поэт, прихотливо рассыпавший их, утверждает: «я и есть Вавилон». <…>
Человек «повторимый» проходит цикл за циклом, как та девочка, что заново рождается — и каждый раз за тем, чтобы писать стихи. Люди перерождаются и раз за разом остаются «свидетелями вознесения и трепета вещей», что будут и после них. Взгляд поэта, словно зум фотокамеры, выхватывает и цепкие ножки богомола, и тёмные волосы матери, и эпизоды из жизни того, кто когда-то был ребёнком. Кадры сменяют друг друга, запечатлеваются в памяти — и, кажется, любое стихотворение звучит как пространственная метафора: как манит и волнует мысль о том, сколько всего осталось не в фокусе. У каждого стихотворения-снимка хочется потянуть за уголок и увидеть, а что дальше…
Евгения Либерман
поэтесса, прозаик, критик, переводчик
Поэта интересуют мелкие объекты, крошечные нечеловеческие агенты, микропроцессы стихотворчества. Мысль о краткости и в тот же момент безвременности жизненного цикла текста неотступно преследует автора, заставляя писать сжато, интенсивно, помещая в кадр наиболее значимые на его взгляд события, которым иной не уделит и десятой доли внимания: «Сколько живёт стишок? // Стишки не встречаются с временем». Преуменьшение роли стихотворения, низведение до «стишка» работает на контрасте с определениями: «незыблемый», «незабываемый», «вырастут скалой» — и требуется для того, чтобы подготовить читателя ко второй и последней в этом произведении встрече с образом зуйка, синонимом и одновременно антонимом «забываемого стишка», маленького, незамечаемого, идущего «по касательной», мелькающего спонтанно, но приносящего лиросубъекту счастье. Мир предстаёт наполненным удивительными творениями и явлениями, к разгадке которых необходимо подобрать ключ. И ключ этот — нежность, освобождение и человечность.
Важным приёмом Трафедлюка является одомашнивание сакрального и магического: в стихотворении «В одной из прошлых жизней» у Бога акварельные пятна на руках, в следующем — заклинатель змей, контактёр с зачеловеческим, превращается в заклинателя букашек, чья неслышная флейта заставляет насекомых забавно танцевать, русалка находится максимально близко к лиросубъекту, так, что её можно коснуться, клятва произносится над мороженым. Мир поэта наполнен загадочными существами, действующими наравне с членами человеческих сообществ и животными.
Валя Чепига
переводчик, поэт, критик
На фоне современной поэтической сцены голос Сергея Трафедлюка звучит самобытно, прежде всего благодаря его отказу от эстетики катастрофы и деструктивной иронии: в то время как актуальная литература зачастую концентрируется на травматическом опыте, распаде смыслов или подчёркнутой отстранённости, он возвращает в поэтическое пространство право на чистое изумление. Там, где многие готовы видеть в бытовых деталях повод для социальной критики и/или абсурда, Сергей Трафедлюк идёт путём своеобразного «обратного отстранения»: поэт обнаруживает в повседневности скрытую гармонию. Особого внимания заслуживает его работа с памятью и культурными артефактами, что есть поиск вневременных смыслов. Кроме того, вопреки постмодернистским установкам о «смерти автора», Трафедлюк предельно субъектен: его лирическое «я» ‒ свидетель происходящего.
Даниил Воронов
филолог, исследователь, переводчик
«Атолл, Магеллан» — это калейдоскоп из едва осязаемых и при этом парадоксально вещественных медитаций, в которых взгляд постоянно устремляется внутрь предметов и внутрь самого лирического субъекта. Это попытки ухватить реальность и собственное присутствие в ней, её прозрачность и взаимопроницаемость детской сакральности и еле уловимой обыденности. Мир открывается здесь уязвимому, оттого тем более жаждущему взгляду лирического субъекта, который с фотографической и кинематографической точностью фиксирует тайны (со)присутствия и ускользания вещей, людей и их биографий, помноженных на блуждание по лабиринту впечатлений в пространстве земной вселенной — в поисках целостности языка для их описания.
Дмитрий Аверьянов
поэт, прозаик
Уже в первом стихотворении книги (про зуйка) читатель улавливает специфический «южнобережный вайб». Читая сборник, мы временами уносимся далеко (например, на острова в Тихом океане), но каждый раз возвращаемся назад, в Севастополь, где встречаем парикмахера Сашу, ветеринара Смертина, бутылки на улице Шмидта, магазин музыкальных инструментов «Орфей», девочек-продавщиц в «Купеческом». Вернувшись, мы открываем в себе способность замечать прекрасное в мелочах («микро»): наблюдая, например, как снег, считающийся в нашем городе чудом, тая, «перестаёт быть снегом». Проникаемся нежностью, сопереживанием ко всем — даже к бомжику, укравшему у кошки картонную коробку.
Несмотря на то, что не все тексты в книге крымские, поэтику Сергея можно назвать локализованной, топической (местной), географически привязанной. Автор жертвует ненужной ему глобальностью, чтобы продолжить запечатлевать в своих стихах любовь к супруге — поэту Оле Касьяновой (ей и посвящён сборник), привязанность к собачке Долли, внимание к местным знаменитостям, интерес к природным объектам — и нежность ко всему вокруг.
Михаил Тимофеев
поэт
Стихотворения сборника сами похожи на острова, атоллы и архипелаги, которым посвящён текст, давший название всей книге. Самые разные герои населяют эти разъединённые острова воображения: дети, взрослые, русалки, ведьмы, бездомные кошки и собаки. <…>
Книга читается легко и непринуждённо. Поэзия в ней сливается с самой жизнью. Жить — значит писать стихи, а писать стихи — значит жить. Сергей Трафедлюк пишет стихи так же естественно, как героиня одного из его текстов — маленькая поэтесса, перерождающаяся и продолжающая писать в каждом новом обличии, — даже став гусеницей.
Так на страницах сборника рождаются стихи, прекрасные и невесомые, написанные плодами шелковицы, отредактированные ветром.
Павел Автоменко-Прайс
поэт, переводчик, редактор
Эту книгу сложно назвать дебютом в привычном понимании, ведь Сергей — более чем состоявшийся поэт со своим сформированным языком и восприятием окружающего мира. Её заглавие — ключ к сборнику: «атолл» — замкнутая, почти герметичная экосистема, кольцо суши, охраняющее внутреннюю лагуну; «Магеллан» (в этой трактовке) — не столько первооткрыватель, сколько фигура порога, пересечения границы.
Поэтический мир Трафедлюка строится вокруг этой топологии предела: между сном и явью, городской остановкой и космосом, найденной монетой и вселенной. Это абсолютно исцеляющие стихи, наполненные особым светом. Они созданы не порывом вдохновения, но эмоциональной зрелостью и мудростью (иногда словно в процессе глубокой медитации, на что ссылается одно из стихотворений). «Верую / насколько хватает глаз», — пишет Сергей, и во многом эта формула становится манифестом его поэтики: вера не требует доказательств — она требует направленного взгляда и готовности к соприкосновению с пространством, с Другим, с любым живым существом.
Вадим Ким
поэт, музыкант
Однажды я видел сон, в котором Серёжа Трафедлюк на вопросы невидимой аудитории о природе его творчества (которое казалось фантастическим, сюрреалистическим, кинематографическим, т. е. придуманным, «сделанным») удивлённо отвечал, что всё это правда, всё это — практически документальная фиксация того, что было на самом деле. Перечитывая его стихи, я задумываюсь об этом постоянно.
Это книга нашего друга: друга моря, соек, собак, звёзд, аллей, воспоминаний и всех-всех-всех. Серёжа умеет дружить — и Серёжа умеет подружить: он собирает разношёрстную компанию слов, рассаживает их за бесконечный стол, переходящий из комнаты в комнату через дверные проёмы (где в одном конце восходит солнце, а в противоположном растёт луна) — и возвращает нам этот фантастический, чудесный сон, в котором всем есть место и всё имеет значение.
Борис Кутенков
поэт, литературный критик, культуртрегер
Сергей Трафедлюк заворожён поиском неочевидного. <…> Однако внешне выраженное нежелание замахиваться на космические масштабы любопытно приводит к разговору о вещах больших: возможно, всё дело в своеобразной системе отзеркаливания («каскад зеркал», как говорит сам автор) и в своеобразном построении стихотворения по принципу антитезы.
Виктория Чайкина
поэтесса, писательница
Поэтика Трафедлюка ценно напоминает о конечности счастливого воспоминания. Это сближает его тексты с реальностью, создаёт упругое пространство, где живут уютные мелочи, из которых состоит жизнь. Разговор с метафизическим прошлым через цвет и звук, тактильность придаёт вес художественному пространству, где поэзия — акт бесследной любви автора к миру.
Филипп Хаустов
поэт, переводчик
Бог в мире Сергея Трафедлюка оказывается в одном ряду с зуйком, со стишком, с нарисованной на асфальте букашкой и с Серёжей из детства. Всё это одновременно составляет внутренний мир Сергея в данный момент, но стоит само по себе — где-то на другом краю вселенной, в другой жизни.
Трафедлюк представляется мне эдаким маленьким буддой, который уже пренебрёг разницей между сансарой и нирваной, но не променял вещный мир с американскими ресторанами, музыкой диско и бытом на бесстрастие. В его художественном методе нет восточной экзотики или нарочитой философии: транс постигается через переосмысление аббревиатуры СЕВ-ЭЛЕКТРО-АВТО-ТРАНС, а лучшим подспорьем в медитации оказывается брюшко любимой собаки. И это правильно, потому что настоящий будда, как и настоящий поэт, должен избегать крайностей: с одно стороны, легкомыслия, с другой — фарисейского пафоса.
Эта книга написана с большой внутренней целостностью и любовью. Потому что только любящий человек напишет и передаст другим:
Было страшно и будет страшно
может, прямо в следующее мгновение
Но прямо сейчас — как будто нет
Валерий Горюнов
поэт, педагог, редактор
Почти во всех стихотворениях книги автор изображает найденное «сердце» — реальный и при этом магический момент или деталь (например, исчезновение и появление бутылок на спуске Шмидта). И расширяет их до целой вселенной или кругосветного путешествия. Поэзия, построенная так, не может быть только заполнением лакун личной биографии, в ней заключено переживание о том, что маленькая помидорка, депо им. А. С. Круподёрова, вирусное видео, в котором мерцает сосок Сабрины Деборы Салерно, богомол, сквозной камень, пятна на небе, собачье брюшко — отдельные, самостоятельные вселенные, способные расширяться до бесконечности.
Иван Полторацкий
поэт, филолог
А вы заметили, что «Атолл, Магеллан» — это заклинание? Вот только осталось разобраться, какое. Может, это призыв навигационного ангела или заклание морских вод во имя безопасного прохода через пролив?.. За манящими двоящимися «л» может скрываться что угодно. А в книге Сергея Трафедлюка оно неочевидным образом присутствует.
Не книга, а очередная вершина воображения. Читать заворожённо.
Сергей Трафедлюк
Зуёк
Сколько живёт зуёк?
Максимум — 19 лет
Сколько живёт стишок?
Стишки не встречаются с временем
Бывает, приходят
слишком рано или слишком поздно —
прозвучат по касательной
а ты и не обернулся
Или наоборот
вырастут скалой
посреди песчаной бухты —
сменятся поколения волн
а стишок на месте
незыблемый
незабываемый
Но для счастья
мне нужен
забываемый стишок:
такой прочитаешь или напишешь
и он безвозвратно сгорит
секунда в секунду
равен моменту
Ни больше всего, ни меньше
Бежит по песку, бежит
Сколько живёт зуёк?
Всю жизнь
Клятва 28 июля
Андрей ест мороженое
но мысли его —
там
за стеклом
где колышется и колышется
на ветру
Заснул в такси
а проснулся в доме
где всё окно — рябь берёзы
Заворожён
Проснулся не дома
и знать не знает
что совсем близко
отвесный обрыв
в ничто
где колышется и колышется
до горизонта
Заворожён
Андрей здесь
(то дома, то не дома)
чуть больше тысячи дней
а этот вот-вот растает
в берёзовом трансе
в грядущем взрослом
Заворожён
Мы: Маша и Вова, Оля, Серёжа
клянёмся хранить твой потерянный день
до тех пор, пока он не станет нужен
день, когда ты впервые
взглянул сквозь трепет всего —
и увидел
и увидел
и мороженое не доел
Тождество
Чудом был ребёнок, который родился и мир полюбил
И чудом — который родился и мир, как игрушку, разбил
Чудом был ребёнок в яслях, перепутавший мать со звездою
И чудом — оставленный в интернате один на один с бедою
Чудом — строгавший стол и чудом — вспугнувший птичку
Чудом — стреляющий в воздух и чудом — пропевший притчу
Чудом — ребёнок, что в страшном саду молился
И тот, что куснул снежок и под Новый год простудился
Чудом — стекавший на землю своими (за всех) слезами
И сдавший на твёрдую тройку последний в году экзамен
Чудом — и тот, что сбежал из скучной пещеры на волю
И перешедший поле — и не перешедший поле
Ребёнок в кафе, кабинете, общаге, в безлюдном доме
В универмаге, бараке, реке и в старческой дрёме
Равно чудесен другим, как первый луч рассвета
Вот ты открыл глаза — и улыбаешься где-то
Как одна девочка родилась
Одна девочка родилась и через несколько лет начала писать стихи
Писала-писала, писала-писала
Стала женщиной, потом бабушкой, потом умерла —
но стихи писать не перестала
Писала-писала, писала-писала
Заново родилась
и тут же продолжила писать стихи
Пописала пару десятков лет, опять умерла
Писала-писала, писала-писала
Родилась мальчиком
Что поделаешь, стала писать стихи мальчиком, потом мужчиной
пару лет всего до дедушки не дотянула — умерла
Вернее, умер, ну да не суть: стихи от этого хуже не стали
(лучше, впрочем, тоже)
обычные такие стихи, в меру приятные
немного заштампованные
Опять писала, опять родилась, опять писала, опять умерла
Потом внезапно родилась гусеницей
Удивилась
Писать стихи стало сложнее (можно даже сказать, невозможно по техническим причинам)
Но вот чудо: стихи решили писать себя сами
А что самое удивительное, хуже опять же не стали
(но и лучше тоже)
Что-то узнавалось на всём протяжении:
ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤто ли подбор слов, то ли интонация
Трудно определить вот так, с наскока, если не читать всего
А всего читать и не нужно
потому что стихи писались без остановки
Как тут всё охватишь?
Снова стала девочкой, снова дедушкой, снова палочкой, снова гончей в поле, снова бликом в укромном месте ручья
А стихи пишутся себе и пишутся
Обычные такие, в меру приятные
в меру бессмертные
немного заштампованные
Но это нестрашно
Микронезия
Среди заброшенных вкладок
моего браузера
ждёт заветного часа
статья о Микронезии
Из года в год не закрываю
из года в год не читаю
Не читаю, что в Микронезии говорят
на микронезийских языках
но острова объединяет только название
Не читаю, что местные делят архипелаг надвое:
Ратак — острова восхода
и Ралик — острова заката
Не читаю о 33 коралловых островах
Кирибати
и об атоллах с двойными именами
например: Ронгелап — он же Римского-Корсакова
Не читаю, как аборигены Марианских островов
в марте украли у Магеллана лодку
а в 50-х США проводили ядерные испытания
и украли атолл Бикини
Не читаю, что на острове Яп обнаружили деньги
в виде каменных кругов
(самые макро на Земле)
один из них 3 метра в диаметре и весом 4 тонны
а в независимой республике Науру
(самой микро на Земле)
празднуют 26 октября — день Ангама, день ликования
когда население впервые достигло полутора тысяч
и обеспечило выживание нации
И о том, как три с половиной тысячи лет назад
люди наконец приплыли в Океанию
на каноэ для дальних путешествий
я тоже не читаю, не читаю
— и не населяю
разъединённые острова
моего воображения
и жду, когда безымянная ликующая скорбь
проникнет в сердце
скорбь — макро: как пылающий шар, как атолл, Магеллан
сердце — микро: как трещина, монетка, как украденная лодка
***
Мне выкроили отпуск
от смерти и забот
И я поехал вглубь себя
и там увидел
как дети маленькими порциями
гуляют с парными настурциями
Я ничего не понял
Вернулся на работу без оглядки
А где-то там внутри
они за руки —
хотят смеяться
Но не знают страха
Ноябрьская ночь в дайнере Beverly Hills
Ноябрь заводит свою пластинку
игла скрипит в бороздках
свежего гололёда
и москвичи завидуют манекенам
в витринах
не тронутых солью
Посреди промозглой ночи
зажигаются окна дайнера Beverly Hills на Сретенском —
американской мечте уже не сбыться
Места на красно-белых скрипучих диванчиках
занимают тени тех
кто влюбился здесь однажды
Они садятся за привычные столики
под перевёрнутыми конусами света
и ждут, пока кто-то голодный, утомлённый, одинокий
бросит монетку в музыкальный автомат
что-то щёлкнет внутри
и зазвучит мелодия —
одна из тысячи
одна на миллион
Большеголовые парнишки с вознесёнными подносами
встанут спиной к стеклянным дверям
и клоны Бетти Буп
замурлыкают в такт
пока официантки в красных фартуках
на роликах, шурша золотыми помпонами
катятся друг за дружкой по рядам
и потёки туши не видны за блеском
бенгальских искр
Мы снова за столиком —
и снова
и снова
за тобой на стене — телефон цвета фламинго
передо мной — глаза цвета морской слезы
Майк Тайсон закрывает нас щитом
от назойливых вспышек
(хук левой — и время вправляется)
а со стены смеётся
John Wayne in Paradise Canyon
Через этот каньон
серой радугой выгнут мост
и мы будем на нём
с первым лучом зари
А пока мы здесь
ловим отзвуки диксиленда
ждём заказ
и конец света
Не хотели, но стали частью истории
Ну, раз так, отверните камеру
наш столик — за кадром
Где-то на седьмой минуте титров
когда в зале остаётся только женщина
которая подметает попкорн
в белом мареве строчек
появляются и тихо уплывают вверх
наши имена:
Оля К.
Сергей Т.
Дата публикации: 08.06.2026
Сергей Трафедлюк
Поэт, прозаик. Родился в 1986 году в Севастополе. Публиковался в журналах «Волга», «Знамя», TextOnly, «Дактиль», на портале «полутона» и др.