Многоточие мотыльков
М.: ЛитГОСТ, 2026
В современной критике уже стало принято причислять авторов к возрастным категориям: будто бы, если поэту до 25 лет, к его стихам нужно подходить особым образом, конечно же, полемизируя насчёт экспериментальности (потому как сложилось предубеждение, что всё, относимое к языковой игре, есть черта «поэзии молодых»).
И вот перед нами дебютная книга Михаила Вистгофа — вчерашнего выпускника Литературного института, при этом автора, в литературной среде замеченного. В первую очередь как критика (в 22 года он получил премию «Неистовый Виссарион» в спецноминации «Перспектива» (2026), а стихи и статьи выходили в множестве сетевых и печатных журналов). Это хороший старт.
«Многоточие мотыльков» — так называется эта книга. Образ зримый, воздушный и визионерский, сразу же задаёт оптику. И не обманывает: с первых же стихотворений «раскрывается криком птица похожая на конверт», «мир становится пепельным бесом» и т. д. Несомненно, поэтика и голос Вистгофа во многом отталкивались от обэриутов (Введенский, Хармс). Особенно много перекличек с ранним Заболоцким (с его тягой к урбанизму: «и въехал трактор, громыхая, взрезая мордою века»). Ещё из несомненных влияний — Борис Поплавский с его сюрреализмом и экспрессионизмом.
Это если говорить о книге в общем. Теперь о частностях. Здесь три раздела. Первый называется «Объектив». В нём стихи собраны по принципу отталкивания от себя, от прямого высказывания. Автор растворяется в техногенном пейзаже, где природа — часть урбанистической системы: солнце напоминает «белый метеозонд», реки — стальные, у ночи — «эпоксидное дыхание», у города — «электрическое лицо».
Детали мира Вистгофа могут быть неожиданно одушевлены (например, трава, которая «изгибается тёмным удавом», или «сотни ягод блестят, как очки на шлеме пилота»). Это напоминает калейдоскоп: наложение зеркал на привычные предметы изменяет их, превращая в очередную поверхность для отражения света. Реальность мерцает, как пиксельное табло, и всё не то, чем кажется. Неважно даже, кто на это смотрит. Главное — смотреть, как быстро меняются объекты, не привязываясь к реальности как к чему-то устойчивому:
В огромных глазах кузнечика отражается и плывёт
Самолёт, цветок, стебель с другими скрещённый
Глаз кузнечика — теперь безоблачная темнота
И пристройка около стадиона горою высокой стала
Его жвалы раскусывают натянутые провода
Поедают звёзд металлические детали
Во втором разделе («Младенец-урод») появляется «я-высказывание», лирический субъект будто обретает биографию: например, он ходил в школу («в шестом классе я слушал песню»). Интересно, что регулярный стих у Вистгофа спаян с наблюдением, а верлибр становится формой говорения о внутреннем. Смена формы кажется неслучайной и потому, что здесь, как только читатель успевает привыкнуть к ритмическим структурам одного порядка, внезапно появляются другие. Это вызывает напряжение даже на уровне компоновки.
Центральным образом становится «мир-центрифуга из свинца», которую крутит в руках творец-ребёнок/урод. Некое гигантское существо, которое то прикидывается частью города, то практически нападает на беззащитного визионера:
ладони его огромные стирают меня:
случайно поставленную точку
на разноцветной бумаге
Тревога и раньше, ещё в первом разделе, была воздухом, в котором разворачивался образный танец, но здесь видения становятся физиологичнее и страшнее:
когда я засыпаю
птицы ломают мне череп
клюют розоватый мозг
и несут птенцам
птенцы вырастают
кружат над миром
крича мои мысли
Появляется нечто вроде метафизического сквозняка, который дует между крутящимися линзами, составляющими декорацию мира:
И качается над землёю белокаменное оригами
В складки капает белый пластик долго плавящейся луны
Будто некая сила входит в жизнь и ультимативно заявляет права, разрушая привычный уклад субъекта. Ритмика то и дело замирает перед лицом этой силы. То пытается отвернуться, то учится «видеть сквозь слой вещей» (неожиданная сцепка с А. Ремизовым с его «покрывалом обыденности, подстриженным на глазах) опять своё, визионерское, но реальный мир входит в это пространство, как хозяин:
Остаётся закрыться от всех, от всех
От всего — смахнуть перегной-простор
Тонким краем автоматических век
Приручённым парусом серых штор
Но сквозь них я вижу — пришло, пришло
И накрыло собой район
Страшный ангел ставит ладонь-весло
На ребро и лицо моё
Сам акт визионерства вызывает тревогу: в движении мира, в его подсугробной, невидимой людям жизни происходят жуткие вещи. Наложения линз проецируют сюрреалистические, в духе Сальвадора Дали, но при этом хищные картины:
Начинают ворочаться треснувшие потолки —
Долго спавшие ящерицы: прорезается глаз продольный
Каждый дом прозрачен и хрупок, как сталагмит
Между ними гуляет месяц на длинных церквях-ходулях
В третьем разделе («Голубь-сквозняк») продолжается схожее нагнетание пугающих видений, но появляется и мотив невозможности разобрать их как послания. Например, в первом верлибре возникает своего рода белый шум природы, заглушающий поток речи:
Тянется вой берёзовый
Все слова мои
Заглушая
Далее следует верлибр о времени («Мой век / из чего тебя сшили?»), и здесь непонимание проговаривается впрямую:
Говорит о чём‑то
Но я не умею
Читать по губам
И вот ещё (в тексте появляются некрасовские ритмы):
Мне шаровую молнию под кожу запечатали
Чтоб медленно расплавился, рассыпался на атомы
Симфония дубовая бессонницей тревожною
Гудит, шифруя бережно огромные послания
Через книгу проходит образ шаровой молнии: она то растёт в груди субъекта, то становится символом притяжения («Между нашими ртами рождается молния шаровая»), иногда приобретая едва заметный эротический подтекст: «У нас будет автобус, смыкающий половины мира, / Как бегунок молнии соединяет половины кофты». По сути, это гиперметафора-сшивка всей книги. Образ сложен из нескольких коннотаций: быстрота молнии, её яркость и блеск, необычность и неизученность этого природного явления. Эта третья движущая сила как бы обозначает поэтическое дыхание, присутствие в мире чего-то необъяснимо влияющего на наши жизни и восприятия:
Белые цветы в крафтовой бумаге — кристаллы ожидания
Шаровой молнией путь прокладывают
В другом стихотворении цветы превращаются в плафоны фонарей, отражённые на воде:
Графическое лицо, охватившее берега
Проникает в пустоты между степных растений
Тысячелетний дождь в душную бьётся ткань
На руках проступают молнии — белые, белые вены
Красота этого потока сменяющихся образов, зеркальных наложений и смены декораций в конце концов даже успокаивает. После прочтения книги возникает ещё один способ видеть: вистгофовский. Почему бы не примерить эту фасеточную линзу?
Дата публикации: 01.09.2026
Марина Марьяшина
Поэт, прозаик, критик. Родилась в 1997 году в г. Муравленко (ЯНАО). Окончила Литературный институт имени А. М. Горького. Финалист премии «Лицей» (2025, 2026). Публиковалась в журналах «Знамя», «Новый мир», «Prosōdia», «Формаслов», «Юность», «Лиterraтура», «Сноб», Textura и др. Главный редактор журнала «Альдебаран». Живет в Москве.