Нежные точки
Перевод Валерии Лагуткиной и Андрея Сен-Сенькова. М.: SOYAPRESS, 2024
«Нежные точки» Эми Берковиц — прежде всего интимное высказывание о «себе», которое превращается в крик о женщинах: болеющих, здоровых, любящих, ненавидящих, одиноких и нет, борющихся и сложивших оружие. Несправедливо короткая книга располагается между жанрами дневника, автофикшн, эссе и документальной гетероморфной поэмы — от этого темп чтения / горького путешествия по этой книге может быть совсем разным — она всегда открытая рана.
Важно сказать, что сама Берковиц начинает книгу с жанровой оговорки — почему ей бы не хотелось строить нарратив в лирической форме — следуя за Сьюзен Сонтаг, Берковиц не собирается «прятаться» за метафорами, характерными для поэзии — напротив, рассуждая о болезни, ей важно описывать и называть прямо то, что с ней происходит — чтобы сделать её опыт легитимным и видимым, хотя бы на бумаге. Авторка отмечает, что женский голос неизбежно ассоциируется с беспорядочным, поэтому хочет быть понятной и конкретной, в противовес сложившейся ситуации.
Одновременно с этим, книга всё же состоит из стихотворений, заметок, списков, которые создают видимость «расколотого» нарратива, объясняемого тем, как работает посттравматическое письмо — то есть «осколки» — прямая инскрипция травмы в язык. Это поэтика не свидетельства, но прямого проживания, в котором язык не объясняет происходящее с телом, а входит в резонанс с ним. Благодаря стихотворениям читатель может выстроить картину травмы и её последствий. Отказ от линейности, семантическая неполнота, синтаксические паузы — всё это работает как поэтический аналог симптома, как способ передачи опыта, которому тесно в рамках дискурсивной нормы. Именно в поэтических фрагментах наибольшей остроты достигает основная коллизия книги: между телом как архивом насилия и языком как возможностью назвать это насилие — и тем самым выдержать его.
Я смотрела ему в глаза, пока он насиловал меня
И мой взгляд сказал:
Это, блять, точно не часть обследования
Так и смотрела на него, пока не перестал
Берковиц конструирует повествование как маршрут по «невидимым» точкам телесного и текстуального опыта, вводя читателя в полифоническое пространство травмы и боли, сопряжённых с повседневностью. Авторка знакомит нас с парнем, уехавшим в Германию, подругами-сёстрами, пережившими сексуализированное насилие, преподавателем лапающим студенток, с доктором-насильником, а также с контекстами нойз-панк-сцены и массовой культуры (включая упоминания любимого телесериала, поэтов и теоретиков, мыслительниц, вдохновительниц и тд.), и с обстоятельствами, продиктованными её инвалидностью. Текст демонстрирует глубокую связь между телесной уязвимостью и социальными, экономическими структурами — в частности, между болезнью и эксплуатационными механизмами капитализма.
Помимо личного опыта столкновения с «невидимой» болезнью, Берковиц рассуждает о проблемах медицинского дискурса, исследований и прогресса в целом, которые до сих пор определяются патриархальной системой. Фибромиалгия, редкий и часто стигматизируемый диагноз, становится отправной точкой для масштабного разговора о женской телесности как об объекте институционального недоверия, насилия и культурного подавления и игнорирования. К тому же, боль — одно из самых частотных слов в книге — приобретает политическое измерение: оно разоблачает институционализированные формы недоверия к женскому телу и отказывается от навязанного женщинам молчания.
Хотя я и не могу сказать наверняка, как обсуждалась бы фибромиалгия, если бы она в первую очередь поражала мужчин, но подозреваю, что мы бы наблюдали за тем, как такие слова как «таинственный» и «неизвестный» пропадают из литературы, а вместо них появляются — пусть и предварительные — результаты проведенных исследований».
Интересно, что в тексте Берковиц подчёркивает, что не только в медицине происходит легитимация мужского опыта и делегитимация женского, но даже сам язык, используемый для разговора о женском теле и болезнях, отражает и укрепляет социальные и научные структуры, которые игнорируют или маргинализируют женский опыт. Так как мужское тело всегда являлось стандартом для медицинских исследований, это приводит к более активному и систематическому поиску причин и лечения заболеваний, которые их затрагивают.
Берковиц пишет о женском голосе, не без иронии маркированном как «приятный» :
Чёрный водоём
Брызжущего гнева
Ближе, чем ты думаешь
Под скользкой пристанью всего, что говорю
Вещаю своим голосом
Приятным женским голосом.
Рассуждая о травме, Берковиц нивелирует традиционное понятие раскола разума и тела, потому что травма должна рассматриваться только когда тело и разум едины. Но что если травма поселилась и в теле, и в разуме? Тело в книге становится не носителем идентичности, а чужим, захваченным, не обладающем субъектностью, которому, к тому же, никто не верит. Боль, которую описывает и проживает авторка — не метафора, а продолжение насилия: боль, которую нельзя ни доказать, ни объяснить, повторяет ту же самую логическую структуру, что и травма сексуализированного насилия — недоверие институций, необходимость и сложность в доказательстве.
Полиция спросила, не лгу ли я
Полиция сказала, что он хороший мальчик
Полиция сказала, что я все это выдумала
Полиция спросила, почему я была там одна
Полиция продолжала кричать на меня
Полиция отклонила мой запрос о привлечении женщины-детектива,
что, как я позже узнала, было нарушением процедуры
«Нежные точки» — явленная в материале форма чтения как соучастия: мы становимся свидетелями, сопричастными к акту выражения того, что традиционно остаётся на периферии языка. Книга Берковиц — не просто высказывание о боли, но попытка нащупать язык, способный её выдержать. Текст становится пространством для выражения телесной боли и наоборот, боль становится пространством для выражения травмы в тексте.
Алеся Князева
Эми Берковиц. Из книги «Нежные точки»
*
Я согласна, что боль — это нечто более сложное и непостижимое, чем пазл. И все же, когда дело доходит до тайны моей боли, я не могу устоять перед порывом разгадать ее. У меня есть все эти кусочки, и я не могу удержаться от желания соединять их, пока не появится какой-нибудь смысл.
Когда я думаю об уликах, они — внутри плетеной корзины, что я несу через лес. Сейчас ночь. Тихо. Осознаю, что по какой-то причине я Красная Шапочка. Почему? Мне следовало бы подумать о Нэнси Дрю или шпионке Харриет. Вспомнить историю о девушке-детективе, а не о девушке, заблудившейся в лесу.
Но, кажется, чтобы разгадать такого рода тайну, нужно в одиночку отправиться в лес. Нужно идти, пока не встретишь волка.
Во всей поп-культуре волк Красной Шапочки прочитывается как сексуальный хищник: от его соблазнительного образа в песне Сэма-Шэма (Sam the Sham) до насильника Сьюзен Браунмиллер.
В моей истории есть волк. Но он не прервет мою прогулку по лесу. Можно сказать, что уже прервал: из-за него я здесь, разбираюсь с последствиями. Можно сказать, волк вечно прерывает мою прогулку по лесу — снова и снова появляется из-за одного и того же дерева, чтобы преградить путь. Представьте, что это повторяется, как гифка.
У моей Красной Шапочки нет бабушки в лесу. У нее в корзинке нет никаких угощений. Ее корзинка предназначена для сбора улик. Она вырывает из его морды клочки шерсти или пару усов. Позже можно будет провести анализ ДНК.
*
Подъезжая на велосипеде на прием к врачу в Форт-Грине, я ощущаю вибрации руля, от которых покалывают и немеют запястья и кисти. Обычная боль в плече и какая-то слабость в бедрах, но вести велосипед я могу. Стоит теплый зимний день 2008 года, а на моей шее шелковый шарф, чтобы защитить кожу от ветра.
Пристегиваю велосипед снаружи и захожу в маленький кабинет. Врач спрашивает о моей боли. Надавливает в 18 местах. В области спины, плеч, ног, рук, шеи. «Где болит». Уходит в другую комнату, «сейчас вернусь». Слышу жужжание принтера. Он возвращается с листом бумаги: на нем схематичное изображение тела с 18 чувствительными точками. Диагноз — фибромиалгия.
А я и не против. Большое облегчение, что у нее есть название. Я знаю истинное имя своей болезни — мое-тело-преследует-травма — так что не важно, каково официальное — главное, что оно есть. Обозначение. Слово, которым ее можно называть.
А позже, да, я делаю анализ крови. Ни болезни Лайма, ни волчанки, ни всего остального. Что подтверждает мой расплывчатый диагноз исключения. А я и не против
*
Я бы хотела, чтобы меня пороли
За каждый раз
Что я заканчиваю предложение с вопросительной интонацией
Знаете, вот так?
Дата публикации: 07.08.2025
Алеся Князева
Поэтка, переводчица, критикесса, исследовательница литературы и кино. Родилась в 2002 году в Самаре. Окончила факультет филологии во ВШЭ. Публиковалась в журналах «Флаги» и «Воздух». Живет в Венеции, сейчас учится в магистратуре по постколониальным исследованиям и американской литературе.
Эми Берковиц
Amy Berkowitz
Поэтесса, прозаик. Родилась в 1983 году в Нью-Йорке. Получила степень магистра изящных искусств в Мичиганском университете (удостоена премии Хопвуда). Её первая книга «Tender Points/Нежные точки» получила высокую оценку в Kenyon Review, Huffington Post и Feministing. Другие работы публиковались в Dusie, Textsound, ENDPAIN и Where Eagles Dare. Редакторка-основательница издательства Mondo Bummer Books. Живёт в Сан-Франциско.