Чумка
М.: журнал на коленке, 2025
Тимофей Свинцов
поэт, литературный обозреватель независимого книжного «Чехов и Компания»
Твоё замечательное прозрение заключается в том, что общая у нас с миром внечеловеческим — память о мёртвых. Она, как душа у Джона Донна, прошивает собой всё; поэтому, наверное, твой дом-обелиск ставится на ветру (это транспорт души), поэтому к тебе приходят мыши (об их происхождении догадались Хармс и ты), птицы и (датские) рыбы, и тебе известны молчаливые речи стариков, читающих древесные жесты. И Аглайское «бельё над лугами» – призраки на строчках из бельевой верёвки, ожидающие ветер, как праздник.
<…>
Всю дорогу ты обращаешься к призрачному адресату, а в манифесте твоём возникает призрачный адресант. Да, это конкретный призрак, бродящий по мелькающим медиа, натужно репрезентующим реальности – чудно/ый писатель.
Настя Кукушкина
прозаик
Ты хочешь написать ему письмо, но раздумываешь, нужно ли сообщать тому, кто так наверняка был отрезан от тебя и во времени, и в пространстве, о последних событиях смешной, суетной жизни, называть имена, перечислять встречи, докладывать о погоде, геополитике, и приходишь к выводу, что нет, это не нужно. Но ты хочешь написать ему письмо, и пишешь. Так о чём же ты, Фомка, ему сообщаешь?
<…>
Контрастами, большими словами туда – не протиснуться. Да и наверняка он очень занят. Но Фома собирает эти крупиночки, маленькие всполохи, на которые он в конце концов поднимает глаза. И мы излечиваемся от болезни контрастов мегаполиса, от сутолоки жизни тем, что прислушиваемся к нему. Риторический приём – говорить тише, чтобы аудитория превратилась в слух. Эта маленькая книжка превращает нас, забывших, что быть живым – значит собирать пылинки на плащи вечных скитальцев, в слух. И за сомнением Фомки в состоятельности жизни я вижу её грандиозный свет.
Фома Акиньшин
Из книги «Чумка»
***
Пишу к тебе, пока синица на плече следит за орфографией. Было небо, думаю, было всë такое, и вот — не стало. Это всего лишь фигура речи, твои слова, Собственно Их Императорское Величество Ожоги, причиняют вред, как вредит с каждым днём всë ухудшающаяся погода. Медленно и тихо. И даже побледнелость, синева, жаркий зной — один немой подвох; вдруг это обман, и больше синевы не повторится. Это говорю я, без пользы сидящий на скамейке. Это тоже обман, думать, что от тебя нет пользы, если ты сидишь на скамейке. Неподалёку сквермейстер вышагивает, высчитывает шаги тропинок, чтобы наконец-то определиться: в сквере мы или в парке? Мышам и птицам на это по большому счёту плевать, на эти заботы именования. Их самих уже давно назвали, поэтому они, может, и не беспокоятся, уже забыли, каково это — не иметь имени. Если эта зелень станет парком, нам придётся уйти, сидеть в парке слишком ответственно. Сквермейстер как раз подходит к нам и спрашивает: «А вам не кажется…?» И мы бежим от него, потому что иногда лучше никого не называть и ничего не говорить. Неподалёку от скамейки экзаменуются оперные мыши, строем повисшие на липовой веточке, долго тянут ноту, синицы перебивают их на полузвуке, делают замечания и просят продолжить на том же месте. И ты, пожалуй, тоже экзаменуешь меня, маленькая синица на левом плече, за это я жалею бедных мышей и себя. У меня есть полное имя, но это не помогает понять, ты проверяешь меня на слабость или причиняешь вред?
Фомка
30.IX
Чумка
Золото сникает, портится, за балюстрадой прячется мальчик с подзорной трубой. В товарных вагонах жмутся друг к другу беглецы, они скрываются от жандармов и играют в кости, отвлекая себя от будущей, ранней или поздней, поимки. По улицам ходит не гул, но шёпот отдельных, ещë не пойманных горожан, они наивно верят, что на их долю всë обойдется, и всë же шепчут, переминаясь с ноги на ногу, и разбегаются в стороны, стоит синей фуражке появиться на горизонте. Глашатай вопит на остановке:
— Соли нет! Воды нет!
А прачки всё несут к реке бадьи с грязным бельём…
Рухнул небосвод, прохожие остались одни. В крохотные слепые ночи с колокольни доносится звон, опальный поп умоляет горожан скрыться под сводами монастыря. Но никто не торопится себя спасать. Воска и керосина у меня осталось ровно до утра, верно, удача на моей стороне. Напоследок я стараюсь всему придать смысл и запомнить как можно больше: ручей, ветер, фруктовый бархат выходного
дня, пыль от румян, скрип подков на базарной площади. Вытерпеть ещё несколько лет просила нас колдунья, но не сказала, чем топить печи и куда складывать тела без дыхания в течение этих лет. В сером коридоре ни души, разве что докучливые мотыльки ищут моего тепла и последнего света. Давно поросли дёрном ласковые парковые тропинки, сквермейстер запил и не вылезает из своей будки.
В слепые ночи, когда удаётся заснуть, ко мне приходит старый сон: плюшевые запонки среди хмурых карет. В голове всего несколько надоедливых нянькиных фраз: поправьте воротник, батюшка, у вас тут пятнышко на лацкане, подождите, сейчас я вытру.
Неужели таким и будет мой первый бал? Солнце молчит, звон монет расходится эхом по мраморным сводам. Всë вокруг так блестит, мальчик, посмотри, как всë вокруг блестит, как золото сыпется из чужих рук, не трогай руками, несколько капель вина, солнце,
которое видит закат. Почему со мной никто не танцует, если бы кто-то со мной потанцевал, все бы увидели, как хорошо со мной выйдет провести старость. Вход сторожат алебарды, в центре залы барочный фонтан, немой род, разговор об освоении фронтира, о диком звере и ядовитой стреле, поражающей в сердце. Мальчик за ночь до этого сопел в подушку, мальчик тремя ночами до этого разбрасывал хлебные крошки перелëтным птицам, как мама велела. Как всë блестит, ты всë-таки погляди, ночью закончится жизнь, потому что ты кружишься в вальсе. Умрëшь, а солнце всë молчит, а должно сиять. Вы — любимые, и мы кружимся в вальсе, ты бы умер, услышь, как она
так же сопит в подушку, поэтому всегда умирай чуть раньше. Так сказал мальчику денди, стоя, не сдвигаясь с места. Не отвлекайся, мальчик, только не говори, что ты много чего успел повидать, сегодня ты впервые что-то увидел.
Тряска на хлипких рессорах, я узнаю незнакомую, мы влюблены и прячемся от дождя под старым литым козырьком, мы не боимся сухого кашля и только мило прячем его друг от друга. Всё так чудесно, и вдруг мы понимаем, что в живых не осталось ни одного, кто мог бы благословить наш союз. И мы просыпаемся. Не чума, но крохотная чумка поразила город.
Один говорил, пропал Ершалаим, следующий за ним твердил, теперь нет Петербурга, а я не берусь сказать даже, кого не стало, я — мальчик с подзорной трубой — не могу разглядеть в тумане ничего, кроме шёпота.
Я буду писать, пока хватит огня в свечке, ты знаешь. В любом случае, мы встретимся на той стороне. Нет повода горевать, когда всё погибает, я могу только ждать и записывать.
Фомка, когда не было лета
12.III.1816
Из «Пары маленьких вещей»
Хлебными крошками устлана дорога домой.
Тому, кто вернулся, — придётся молчать.
Фомка помнит детство. Офицерскую шапку дедушки, запах плесени пыльных брусьев в сарае, грубость педалей первого велосипеда с двумя колодками на заднем колесе, телефонную будку, по которой ещё звонят. Квартиры прабабушек, которых нужно навещать с дедом с офицерской шапкой. Вонь бабок, вонь рыбного рынка, бабушки возятся с маслом и крупой. Сотни торговых рядов, жестяная коробочка монпансье, — нравится больше сама коробочка, а не конфеты — рахат-лукум, но рядом всё равно воняет рыбой, некоторые рыбы ещё живы и на них можно поглазеть. Запах зубной пыли, будешь хорошо себя вести — поедем в «детский мир». Читай стишок. Они занимаются чем-то, пока Фомка спит. Фома Алексеевич, скоро так к нему будут обращаться, он прикидывает в зеркале. Смешной дядя выпустил серпантин из хлопушки. Серпантин лежит два с лишним месяца на грязном мартовском снегу.
Что они делают, когда притворяются спящими? Они же не могут спать по-настоящему. Один раз так заснуть — и можно не проснуться. Но мама и правда выглядит сонной, в чём дело? Была кухня, не было сна. Фомка закрыл глаза.
Голуби врезаются в решётки забора.
— Вставай, Фомка, вставай бегом.
— Что… что случилось?
— Ты не чувствуешь? У тебя температура.
— Не чувствую. Чувствую себя хорошо.
— Нет, ты бредишь. Надо в больницу.
— Успокойся.
Мама поцеловала Фомку в лоб.
— Господи, ты горишь весь. Собирайся быстрее. Сейчас колготки достану.
«Колготки?»
— Какие колготки?
— Тёплые! Только без капризов, давай?
Значит, Фомка маленький, меньше пяти лет. И маму в этом никак не переубедить. Значит, нужно недолго побыть маленьким.
— Хорошо, мама.
У него правда-правда потекли сопли из носа. Фомке даже приходилось тянуться ручкой до маминой руки. Фомка радовался: мама была сильная и при желании могла бы сдвигать небесные сферы, но пока она только уменьшает Фомку, уже хорошо.
— Бегом на маршрутку.
— Мама, а почему бегом?
— Потому что папа занял очередь к врачу.
— Папа так рано проснулся?
— Угу.
— Мама, а кто все эти люди?
— Просто люди. На остановке ждут автобус. Как мы с тобой.
— А они настоящие?
Озябший Фомка стоял на остановке с мамой. Мама целовала его в лобик и приговаривала: «Господи, ой, господи… Какой горячий».
Фомке в лицо летели морозовые острые снежинки. Середина января, кажется. Утром было холодно, и ничего нельзя было разглядеть в темноте. Но Фомке нравилось: если мама наколдовала зиму и столько людей на остановке — значит, мама очень сильная. Сильнее, чем она думает.
— А ты их не придумала?
— Кого?
— Этих людей всех.
— Да что ты говоришь такое, Фомка? Ты меня пугаешь.
Мама вглядывалась в метель, искала свет фар нужной маршрутки.
— Если бы я их придумывала, я бы их, не знаю, покрасивее сделала.
— Нет-нет-нет! Такими бы и сделала!
— Садись в маршрутку.
Трёхсотый маршрут, Фомка хорошо его знал. Маршрутка часто не приезжала в положенное время, и за это её сильно не любили. Фомка смотрел на людей, баловался, разукрашивал им лица. Вот прилепил волосы лысому парню, бабушку сделал молодой девушкой, а дедушку вообще в бабушку превратил и рожки пририсовал.
— Мама, мама, смотри! Вот была бабушка, а стал дедушка! Это всё я сделал.
— Фомочка, не пугай меня, пожалуйста, чуть-чуть осталось и доктор тебя осмотрит.
— А хочешь, маршрутка сейчас остановится, хочешь?
— Не хочу, мы торопимся.
Фомка хлопнул в ладоши, так бесшумно, что никто и не заметил. А маршрутка врезалась в фонарный столб. Люди посыпались и полетели от удара, как игрушечные солдатики, стёкла окон разбились. Одни Фомка с мамой остались сидеть на месте.
— Ха-ха! Это всё я.
Мама хватает Фомку за руку и бежит из автобуса, она ничего не заметила.
— Мама, мама! Это я разбил машину. Хочешь, она снова поедет?
— Молчи, Фомка, так не бывает.
— Мама, ты знаешь, что это ты всё сделала? И маршрутку, и метель?
— Молчи, пожалуйста, молчи.
— Мама, куда ты бежишь?
— Нам надо в больницу.
— Нет никакой больницы! Пойдём на море, ты очень хочешь на море.
— Что ты несёшь? Молчи!
Заносчивый косолапый дядька у окошка регистратуры разговаривает слишком громко и широко насмешливо улыбается, сын у него такой же. Их тоже не существует, их придумала мама. Фомка, мама и папа не такие, как этот мужик, — они скромные и им неприятно сидеть в больнице с такими людьми.
— Я побежала на работу, Фомочка, вот папа стоит, сейчас пойдёте к врачу.
— Тебе не надо на работу.
— Нет, Фомка, перестань, пожалуйста. Я из-за тебя с ума чуть не сошла.
***
Тополи ничем не пахнут. Во дворе больницы пахло по-тополиному. По-тополиному пахло и в Пенеаде, и там так же издали доносились гудки иномарки, рёв мотоциклетного мотора, долгий стон загорелого парня, хлюпанье его сандалий. Но то было в одной голове Фомки, он вспоминал об этом — и это появлялось. И шум, и стон, и секретер. Они не привыкли сидеть на тротуаре так поздно вечером и хромой кошки, может быть, никогда не видели. Фомку смущал только дохлый голубь: умереть просто так он не мог.
Двор не уменьшался. В предрассветной тишине его было проще осматривать. Кошка хромала на ту лапу, на которой было одно чёрное пятно, она хромала и немного притаптывала землю. Землю, потому что никто так и не залатал дыры в асфальте. Рядом с незасыпанными дырами — мусорка, мимо которой часто промахивались. Рядом с мусоркой стоял секретер и лежал дохлый голубь. Кошка протоптала по ей одной мыслимой тропинке и совсем не глядела на мёртвого голубя.
Фомка сорвал цветок с больничного палисадника и раскрутил в пальцах пять сиреневых лепестков. Он вспоминал Банияс и топот шедших к горе Хермон. Полёт синицы, на плече её семь окон ключиц, кольцо на правой руке считает до двенадцати. Скрежет
металла, ступни прокаженного и водная гладь на соли Генисарета. Пара особенных мест, где приходилось обедать, улыбка хозяина, ухмылка прохожего. Стук капота белой «волги» о плечо, шелест страниц азбуки, удар и падение на землю. Всё это было, и было довольно давно, ему незачем вспоминать об этом.
— Пойдём, отец.
Честно говоря, они не умели ловить рыбу. Но отцу всегда нравилась идея рыбалки с сыном. Фомка смотрел на отца и читал в его глазах, как сильно ему хочется побыть с Фомкой наедине. Крохотный пруд, в котором ни один здравомыслящий не посмел бы рыбачить. Они уселись у крохотной мостушки.
— Клюёт? — спрашивает отец, улыбается.
— Да вот, как видишь…
— Ничего, я скоро достану хорошие снасти, тогда порыбачим.
— Да вообще, надо бы почаще так выбираться.
— Угу.
— Надо только с мамой разобраться.
— Ты уже что-то придумал?
— Может быть. Может не стать машин, вместо лета наступить зима…
— Но она этого не понимает.
— Да, и это страшно. Птицы должны улетать на юг, а потом наверх, в райские чертоги.
— А она не хочет.
— Нет, она не понимает.
— Нет, она именно не хочет. Понимаешь, когда умер Сенька, он всё равно остался с ней, никуда не улетел. Она его удержала. Про тебя я вообще молчу. Десять лет она тебя не видела — всё равно не отпустила.
— Придëтся расстаться ещё раз. Говорю же, выпускное задание.
— Опять уходишь?
— Ненадолго, потом обязательно порыбачим. Сейчас не сезон.
— И снастей нету.
— И снастей нету, угу… Отец?
— М?
— Как дела у тебя вообще?
— Всё хорошо, Фомка. Ты только возвращайся.
— Обязательно, а ты лети. Там мой друг тебя встретит.
— Хорошо. Давай, до встречи.
***
Мама открывает дверь. Она с работы, сильно устала. Она даже не включает свет.
— Где пропадала?
Мама дёргается в испуге.
— Господи, Фомка, ты чего?
— Не ожидала?
— Нет, не ожидала. Чего не гуляешь? Ты всё время гуляешь в это время.
— Решил провести время с любимой мамой.
— Издеваешься?
— Чуть-чуть. Как на работе?
— Как обычно. Замахалась.
— А у меня подарок тебе.
— Ну-ка.
— Незабудка!
Мама устало улыбнулась. Ей редко дарили цветы.
— Есть будешь?
— Нет. И ты не будешь. Мы с тобой заварим чай и сядем на балкон.
— Ты сдурел? Мы там замерзнем.
— Там жарко, и открывается красивый вид.
— На что? На пятиэтажку?
— Пошли.
Они сели на балконе и закурили. Отец не узнает.
— Красиво же? — Фомка улыбнулся.
— А где пятиэтажка?
— Я подумал, она загораживает всю красоту и чуть-чуть её снёс.
— Чуть-чуть снёс?
— Ага. Ну скажи, красиво?
— Я чего-то не понимаю. Должна быть пятиэтажка, а ты, ты сейчас говоришь со мной, убаюкиваешь, а потом ночью сбежишь.
— Сбегу. Пошли со мной.
— Что? Нет, такого не бывает, что-то не то, голова опять болит.
— Пойдем.
Восемь пролëтов по одиннадцать ступеней. Фомка шёл и под руку вëл маму. Вместо пятиэтажек осталась одна илистая тропинка. Они шли, а тропинка то длилась, то растворялась. Между людьми витал свет, но из людей остались только двое. Небесные птицы не ждут, но зовут остальных, они врезаются в стены, срывают заборы небесных пределов, не сеют, не жнут.
Синицы летят и сметают пятиэтажные крохи. Летят, и не замечают, как приближаются к Чëрному морю. Генисаретская соль остужает крылья, но она не поверит, пока не утонет.
Фома Акиньшин:
…к счастью ли, к сожалению, не поэт
— Что для тебя «Чумка»? Какие образы/мотивы в книге — ключевые?
— В первую очередь «Чумка» ценна для меня письмами: благодаря этим двенадцати посланиям стало возможным выразить те мысли и чувства, которым не находилось места в других художественных формах, — и в некотором смысле спасти себя. Мне не хотелось говорить, озвучивать их вживую или в переписке с близкими, и в то же время я нуждался в диалоге, в мыслимом адресате. Хотелось одновременно и жаловаться, и радоваться, и сплести из своего быта сказку, раздумать и выдумать заново (обыкновенно пишут стихи, чтобы высказать что-то подобное, но я, к счастью ли, к сожалению, не поэт), чтобы получатель не так тосковал во время чтения. С этих пор я навязчиво рекомендую всем хоть раз написать письмо, неважно кому: близкому, незнакомцу или кому-то неведомому! Поверьте, оно стоит того!
Что касается мотивов и образов: мне кажется, я не одинок в своём бестиарии. Мои тексты часто навещают мыши и птицы, они также приходят в тексты ко многим моим современникам — уж не знаю, почему! Полёт и скромность, бегство и уют; предвкушение (пребывание внутри) катастрофы, маленьковость, уязвимость и растущая из них храбрость — это, кажется, мои мотивы.
— Как проходила работа над книгой?
— Очень спешно и буквально на бегу. Может, из-за неустроенности быта, неустроенности головы, многие тексты я писал по пути куда-то пешком, попутно ударяясь головой о незамеченные столбы. Никогда не покидало ощущение «сейчас-или-никогда». Я всегда очень торопился, пока писал письма, — да и рассказы, к слову, тоже! Это должно чувствоваться; в этом, кажется, заключены все достоинства и недостатки текстов.
— В сборник помимо писем и рассказов входит также художественная манифестация «Прочь». Почему ты решил её включить, какую роль она играет?
— Это скромная — может, дилетантская — попытка организовать мысли и объяснить, прежде всего для себя, — время, в котором я нахожу себя и причину собственного письма. Почему я нахожу текст важным до сих пор? Странность, моё достоинство или недостаток? Достаточно ответов на этот вопрос уже было озвучено, но этот текст оправдывает искреннее желание зафиксировать позицию для самого себя.
— Одно из твоих увлечений — фотография. Как думаешь: влияет ли оно на твоё письмо?
— Моя фотография — визуальный дневник, который я веду с тех пор, как у меня появилась возможность запечатлевать на крохотную камеру кнопочной нокии свет и детали. Своими фото я мало на что претендую, но фотография как форма высказывания интересует меня довольно долго. Особенно её связь с постпамятью, по Марианне Хирш. У Зебальда это очень хорошо получалось; хотелось бы и мне написать такой текст, где фотографии сплетались бы со словами, озвучивали и высказывали.
Вопросы задавала Дариа Солдо
Дата публикации: 13.02.2026
Фома Акиньшин
Прозаик, публицист, фотограф-любитель. Родился в 2002 году в г. Липецк, в семье рабочих. Имя роднит его со Святым Апостолом, которого всё же простили за сомнения, а фамилия с греческого значит буквально «гиацинт» — «цветок дождя», что автору сильно льстит. Пережил две пневмонии, публиковался в нескольких литературных журналах.