Аккерманские степи
Вплывая на простор сухого океана,
Возок, как лодка, в травах тонет без следа.
Вокруг колышется зелёная вода
И встали острова багряного бурьяна.
Во мраке не видать ни шляха, ни кургана,
И мы плывём в ночи неведомо куда:
Там блещет облако, там светится звезда —
То блещет Днестр, то светит лампа Аккермана.
Стоим. — Какая тишь! — А журавли всё выше
Летят, и соколу не виден их полёт,
И внемлет чуткий слух, как мотылёк колышет
Траву, как скользкий уж среди стеблей ползёт.
Мне кажется, ещё вот-вот, и я услышу,
Как зов летит с Литвы, — никто не позовёт.
Stepy akermanskie
Wplynalem na suchego przestwor oceanu,
Woz nurza sie w zielonosc i jak lodka brodzi,
Srod fali lak szumiacych, srod kwiatow powodzi,
Omijam koralowe ostrowy burzanu.
Juz mrok zapada, nigdzie drogi ni kurhanu;
Patrze w niebo, gwiazd szukam, przewodniczek lodzi;
Tam z dala blyszczy oblok — tam jutrzenka wschodzi;
To blyszczy Dniestr, to weszla lampa Akermanu.
Stojimy! — jak cocho — siysze ciagnace zurawie,
Ktorych by nie doscigly zrenice sokola;
Slycze, kedy sie motyl kolysa na trawie,
Kedy waz sliska piersia dotyka sie ziola.
W takiej ciszy — tak ucho natwzam ciekawie,
Zw sliczalbym glos z Litwy. — Jedzmy, nikt nie wola!
Друзьям-москалям
Вы помните ль меня? Я вспоминаю снова
Моих друзей — их смерти, тюрьмы и изгнанья,
И думаю о вас: в краю своём суровом
Остались вы — но с вами я в своих мечтаньях.
И где же вы теперь? Повешен был с позором
Рылеев на столбе, как колокол — жестоко
Замученный; будь проклят тот народ, который
Безжалостно готов казнить своих пророков.
Рука, которую мне протянул Бестужев,
Державшая перо — и саблю в гуще боя,
Царём прикована к тяжёлой тачке грубой
В глубокой штольне, рядом с польскою рукою.
Иным же выпала совсем иная кара;
Так смалодушничать и низко пасть у трона,
Свободу продавать за милость государя
И бить у ног его бездушные поклоны.
Продажным языком триумф он царский славит
И наслаждается своих друзей страданьем,
Моей отчизны кровь под сапогом кровавым
Он видит, но её поверг он поруганью.
Пусть скорбный мой напев услышан будет ныне
И в северном краю — о вольности народов,
Пусть он летит над вашей ледяной пустыней,
Как журавли весной, как песня о свободе.
Когда я жил средь вас, я низко пресмыкался:
Я ползал, как змея, обманывал деспота,
Но тайну чувств своих сокрыть я не пытался,
И прост я с вами был, как голубок в полёте.
Я наполняю ядом чашу горькой тризны,
И лью его на вас: замешан яд багровый
Из горечи и слёз моей родной отчизны,
Пусть он разъест не вас, но ваши лишь оковы.
А кто меня клянёт с жестоким поношеньем,
Тот, как собака злая, бешенством исходит:
Она, когда ей глотку сжал стальной ошейник,
Кусать готова руку, что дарит свободу.
Do przyjaciół moskali
Wy — czy mnie wspominacie! ja, ilekroć marzę
O mych przyjaciół śmierciach, wygnaniach, więzieniach,
I o was myślę: wasze cudzoziemskie twarze
Mają obywatelstwa prawo w mych marzeniach.
Gdzież wy teraz? Szlachetna szyja Rylejewa,
Którąm jak bratnią ściskał, carskimi wyroki
Wisi do hańbiącego przywiązana drzewa;
Klątwa ludom, co swoje mordują proroki
.
Ta ręka, którą do mnie Bestużew wyciągnął,
Wieszcz i żołnierz, ta ręka od pióra i broni
Oderwana, i car ją do taczki zaprzągnął;
Dziś w minach ryje, skuta obok polskiej dłoni.
Innych może dotknęła sroższa niebios kara;
Może kto z was urzędem, orderem zhańbiony,
Duszę wolną na wieki przedał w łaskę cara
I dziś na progach jego wybija pokłony.
Może płatnym językiem tryumf jego sławi
I cieszy się ze swoich przyjaciół męczeństwa,
Może w ojczyźnie mojej moją krwią się krwawi
I przed carem, jak z zasług, chlubi się z przeklęstwa.
Jeśli do was, z daleka, od wolnych narodów,
Aż na północ zalecą te pieśni żałosne
I odezwą się z góry nad krainą lodów, —
Niech wam zwiastują wolność, jak żurawie wiosnę.
Poznacie mię po głosie; pókim był w okuciach,
Pełzając milczkiem jak wąż, łudziłem despotę,
Lecz wam odkryłem tajnie zamknięte w uczuciach
I dla was miałem zawsze gołębia prostotę.
Teraz na świat wylewam ten kielich trucizny,
Żrąca jest i paląca mojej gorycz mowy,
Gorycz wyssana ze krwi i z łez mej ojczyzny,
Niech zrze i pali, nie was, lecz wasze okowy.
Kto z was podniesie skargę, dla mnie jego skarga
Będzie jak psa szczekanie, który tak się wdroży
Do cierpliwie i długo noszonej obroży,
Że w końcu gotów kąsać — rękę, co ją targa.
Памятник Петра Великого
Здесь, под одним плащом, в дождливый вечер
И взявшись за руки, они стояли:
Один — паломник, с запада пришелец,
Царём из Польши высланный насильно;
С ним — песнопевец русского народа,
Чей глас звенит под полуночным небом;
Знакомые с поры совсем недавней —
Но связанные вместе крепкой дружбой.
Их души вместе над землёй парили,
Как два утёса в поднебесных Альпах:
Их разделил поток воды бурлящий,
Но шум вражды им вовсе не мешает,
Друг друга слышат гордые вершины.
Паломник думал о Петра колоссе,
И русский бард сказал ему негромко:
«Царь первый сотворил такое чудо —
Второй царицей он увековечен.
Сей царь, отлитый в виде великана,
Сидит верхом, взнуздавши буцефала,
И думает, куда бразды направить.
Пётр на своей земле стоять не может,
Ведь в ней ему простора не хватает.
Послали вырвать землю из-за моря,
На берегу финляндском холм гранитный
Нашли, он подчинился властной воле,
Приплыл по морю, прибежал по суше,
И рухнул навзничь пред императрицей.
Вот холм готов, и мчится медный всадник,
Царь, облачённый в римские одежды,
Конь бьёт копытом по стене гранитной,
Застыл на берегу, взлетев на скалы.
Но памятник другой есть в древнем Риме,
Где гордо восседает Марк Аврелий,
Прославивший себя среди народов,
Шпионов и доносчиков изгнавший,
Разбойников домашних укротивший,
Над берегами Рейна и Пактола
Громивший варваров неоднократно,
С победой возвращаясь в Капитолий.
Его чело прекрасно, благородно,
Мысль светится о благе государства,
Он поднял длань свою над вечным градом,
Всех подданных своих благословляя,
Другою крепко взялся за поводья,
Сдержав в душе стремленья и порывы.
Я вижу, как народ вокруг толпится,
Крича: «Вот Цезарь, наш отец, вернулся!»
А Цезарь едет не спеша меж ними,
Одаривая всех отцовским взглядом.
Конь гривой прядает, огнём светятся
Его глаза, кого везёт он, знает —
Отца для сотен тысяч, миллионов
Детей, — а потому идёт спокойно;
А дети, рядом встав, к отцу без страха
Воздели руки; ровен путь триумфа,
И едет он в венце бессмертной славы!
Царь Пётр коня взнуздал, когда увидел,
Что он взлетел уже над самой бездной,
Здесь, на краю гранитного утёса.
Конь бешенный свои копыта поднял,
Он удила грызёт, и царь не может
Его сдержать — сейчас он рухнет в пропасть.
Вот так он целый век стоит над миром,
Как водопад, зависший над гранитом,
Над пропастью застывший на морозе —
Но если солнца свет его согреет
И ветер с запада дыхнёт свободой,
Что станет с водопадом тирании?»
Pomnik Piotra Wielkiego
Z wieczora na dżdżu stali dwaj młodzieńce
Pod jednym płaszczem, wziąwszy się za ręce:
Jeden — ów pielgrzym, przybylec z zachodu,
Nieznana carskiej ofiara przemocy;
Drugi był wieszczem ruskiego narodu,
Sławny pieśniami na całej północy.
Znali się z sobą niedługo, lecz wiele —
I od dni kilku już są przyjaciele.
Ich dusze wyższe nad ziemne przeszkody,
Jako dwie Alpów spokrewnione skały:
Choć je na wieki rozerwał nurt wody,
Ledwo szum słyszą swej nieprzyjaciółki,
Chyląc ku sobie podniebne wierzchołki.
Pielgrzym coś dumał nad Piotra kolosem,
A wieszcz rosyjski tak rzekł cichym głosem:
«Pierwszemu z carów, co te zrobił cuda,
Druga carowa pamiętnik stawiała.
Już car odlany w kształcie wielkoluda
Siadł na brązowym grzbiecie bucefała
I miejsca czekał, gdzie by wjechał konno.
Lecz Piotr na własnej ziemi stać nie może,
W ojczyźnie jemu nie dosyć przestronne,
Po grunt dla niego posłano za morze.
Posłano wyrwać z finlandzkich nadbrzeży
Wzgórek granitu; ten na Pani słowo
Płynie po morzu i po lądzie bieży,
I w mieście pada na wznak przed carową.
Już wzgórek gotów; leci car miedziany,
Car knutowładny w todze Rzymianina,
Wskakuje rumak na granitu ściany,
Staje na brzegu i w górę się wspina.
Nie w tej postawie świeci w starym Rzymie
Kochanek ludów, ów Marek Aureli,
Który tym naprzód rozsławił swe imię,
Że wygnał szpiegów i donosicieli;
A kiedy zdzierców domowych poskromił,
Gdy nad brzegami Renu i Paktolu
Hordy najeźdźców barbarzyńskich zgromił,
Do spokojnego wraca Kapitolu.
Piękne, szlachetne, łagodne ma czoło,
Na czole błyszczy myśl o szczęściu państwa;
Rękę poważnie wzniósł, jak gdyby wkoło
Miał błogosławić tłum swego poddaństwa,
A drugą rękę opuścił na wodze,
Rumaka swego zapędy ukraca.
Zgadniesz, że mnogi lud tam stał na drodze
I krzyczał: «Cesarz, ojciec nasz powraca!»
Cesarz chciał z wolna jechać między tłokiem,
Wszystkich ojcowskiém udarować okiem.
Koń wzdyma grzywę, żarem z oczu świeci,
Lecz zna, że wiezie najmilszego z gości,
Że wiezie ojca milijonom dzieci,
I sam hamuje ogień swej żywości;
Dzieci przyjść blisko, ojca widzieć mogą,
Kori równym krokiem, równą stąpa drogą.
Zgadniesz, że dojdzie do nieśmiertelności!
Car Piotr wypuścił rumakowi wodze,
Widać, że leciał tratując po drodze,
Od razu wskoczył aż na sam brzeg skały.
Już koń szalony wzniósł w górę kopyta,
Car go nie trzyma, koń wędzidłem zgrzyta,
Zgadniesz, że spadnie i pryśnie w kawały.
Od wieku stoi, skacze, lecz nie spada,
Jako lecąca z granitów kaskada,
Gdy ścięta mrozem nad przepaścią zwiśnie —
Lecz skoro słońce swobody zabłyśnie
I wiatr zachodni ogrzeje te państwa,
I cóż się stanie z kaskadą tyraństwa?»
Перевод с польского Андрея Щетникова
Дата публикации: 18.07.2024
Адам Мицкевич
(Adam Bernard Mickiewicz; 24 декабря 1778, Заосье, Российская империя, ныне Республика Беларусь — 26 ноября 1855, Константинополь, Османская империя, ныне Стамбул, Турция)
Польский поэт, прозаик, переводчик, драматург. Считается одним из трёх величайших польскоязычных поэтов эпохи романтизма (наряду с Юлиушем Словацким и Зигмунтом Красинским). Важнейшие его произведения — поэтические сборники «Баллады и романсы», «Крымские сонеты», поэма «Конрад Валленрод», драматическая поэма «Дзяды» и национальная эпопея «Пан Тадеуш». На русский язык Адама Мицкевича переводили и переводят постоянно — от Александра Пушкина (признававшего авторитет и класс поэта) и Валерия Брюсова до Игоря Белова и Андрея Щетникова.
Андрей Щетников
Поэт, переводчик, педагог, историк точных наук и эпистемолог. Родился в 1963 году в Новосибирске. Окончил физический факультет Новосибирского государственного университета. Автор книг и ряда статей по истории математики, а также работ о естественнонаучных источниках произведений Хлебникова. Переводчик ряда античных математических трактатов. Член редколлегии журнала ΣΧΟΛΗ. Автор более 800 роликов по физике и математике для канала GetAClass. Переводит стихи и прозу с английского, испанского, украинского, польского языков. Живёт в Новосибирске.