Овидий-роман
М.: Новое литературное обозрение, 2025
«Совершенная пустота» не помещения, нет, мира. Мне неожиданно очень холодно, словно я тоже сижу на обрыве с немногословным ландшафтом — лес, завод, гаражи — и молчит не Ее [героини] собеседник, а все живое. Мне холодно в современной русскоязычной прозе: я не знаю, кто я и где мое место среди этих слов. Гомеры, Овидии, Аполлоны, Машины, Гекзаметры — многочисленные лики героя — вспарывают мне мозг; я не понимаю, история ли это для чтения или для чувствования. Вот и я чувствую: я замерзла.
Пыльный свет — тускло-желтый, почти серый — пробивается через смог речевого оборота, плотного, вязкого, но несущегося на быстрых скоростях. Я попадаю в живот — нет, в распоротый мозг поэта — и мне страшно. Сознательно ли автор пугает нас собственноручно созданным чудовищем-языком и не испуган ли он сам? Я — читатель, читающий, — иду за Гомерами, Овидиями, Аполлонами, Машинами, Гекзаметрами навязчивой мыслью, они — моя навязчивая мысль.
Из галлюцинаторного полотна с неизвестными мне именами проступает нормальная жизнь: клуб «Клуб», Хохловский переулок, кто-то идет в туалет, спит, смотрит на себя в зеркало, размышляет о литературе и человеческой природе, уже не Она, а Он — Гомер, Овидий, Аполлон, Машина, Гекзаметр. Реальность «совершенно пустого помещения» вдруг схлопывается поясняющими комментариями «что хотел сказать автор», и становится теплее.
История эта не для чтения, да, она для того, чтобы ее писали. Пальцы, которыми она выцарапывалась, были длинными (наверное), красными от крови (скорее всего), потому что текст вспарывал (не мозг, нет) — живот. Из него добывалась речь, любящая и ласкающая саму себя. Автору важно засвидетельствовать акт письма, я-пишу-значит-я-существую. Другими словами — а текст щедр на метафоры, и вы простите мне мою слабость — язык постепенно заглатывает своего создателя, и хоть создатель во чреве его выходил, он не догадывается, на что способно его дитя на самом деле.
Многоликий Овидий меняет речь до неузнаваемости: то глотает язык, то выплевывает, то бог знает что еще. Где я окажусь — неизвестно: в библиотеке «Гаража», в клубе «Клуб», в голове у поэта, который считал себя писателем, а теперь просто писатель. На Рассвете мы обсуждали с Е. эту книгу, а потом он очень увлеченно рассказывал мне о Мюллере, Юхананове и многих других, а в глазах темнело, и мир слепнул в прекрасной длящейся мысли, а Е., наверное, подумал, что я захлебнулась потоком речи. К чему я это? Я-говорю-значит-я-существую.
Да и как же без Мюллера — без него никак. Е. явно в него врос, М. поглотил Е., они оказались друг в друге. И как же без Жан-Люк Годара — без него никак. Е. явно в него врос, Г. поглотил Е., они оказались друг в друге. Такое «врастание» в персонажей свойственно тексту, здесь явно проглядывается характерная для автора поглощенность предметом своего исследования, в том числе языком.
Язык в «Овидии-романе» автономная сущность: он льется, пьется, крутится вокруг себя, пискляво крича: я есть, я ЕСМЬ, ego. Ближе к концу мне становится жарче, и я люблю этот текст больше всего на свете, даже не иду в магазин за сигаретами — хотя очень хочется. Кто бы ты ни был — Гомер, Овидий, Аполлон, Машина, Гекзаметр, — пиши дальше, не останавливайся.
Комментарий к чтению «Овидий-романа»
Я уже писала, что мне было холодно, а потом жарко. Было До и После. Я читаю этот текст на большом экране компьютера, слезы забиваются в уголках от напряжения, буквы сливаются, кажется, что если я закрою глаза, роман будет читать сам себя, а язык-матрица зелеными буковками стекать вниз, как титры. Выхожу курить после каждой третьей главы: HER, MET(D), PONT и другие дают подсказку, что ждет нас на этот раз.
Я уже писала, что мне было холодно, а потом жарко. Было До и После. Мой мозг работает слишком быстро, я прочитала двести страниц за вечер и параллельно писала рецензию, меня попросили короткую, а получилась длинная, и кто вообще устанавливает правила? Я могла бы написать всего лишь два слова — До и После. Моя голова набухает от разрозненности мысли, как живот, но это мне и нравится. Я знаю, что если закрою глаза, то «Овидий-роман» не остановится, он будет смотреть на меня и читать меня самостоятельно. Он будет есть себя, как Жан-Люк Годар в пассаже с Овидием и кино: сначала руку, потом ногу, потом голову, и останется только аккуратно сложенная одежда.
Я намертво слиплась с текстом, как ириска с зубами, в конце он плохо отрывается, приходится ковырять пальцами. Автор мертв, кино сдохло, поэта отвергли. М. не отвечает уже сутки, а я переживаю, хороший ли вышел текст, что был длинным, а стал коротким. Как До и После. Я-До «Овидия-романа» и Я-После — наверняка разные, точно разные, ведь сначала мне было холодно, а потом жарко. Кто бы ты ни был — Гомер, Овидий, Аполлон, Машина, Гекзаметр, — пиши дальше, не останавливайся.
Послесловие
«Овидий-роман», безусловно, входит в число хорошей современной русскоязычной прозы. Объект и субъект письма ищут границы друг друга, сталкиваясь, сливаясь, дистанцируясь — базовая модель развития отношений, только вместо младенца и матери: язык и автор. Я не затрагивала вопрос сюжета, так как роман не претендует на нарративное построение текста, здесь это далеко не главное. Встретиться там может разное: и рецензии на фильмы, и сценарии спектаклей, и лихорадочный поток мыслей, и рефлексия о письме и писательстве, сообществах, дружбе, любви, смерти. Любопытно, что автор выбирает устраниться от самого себя и говорить от лица Овидия, однако не скажу, что самоустранение удается. Ближе к концу на читателя обрушивается звериный крик, — буквально из «чрева», вспоротого живота поэта — адресованный не то Богу, не то ко всему человечеству: «уж я покажу вам, на что способен!» Выбранная «маска» слетает, открывается лицо человека, написавшего этот роман, его глубокая уязвимость и животная страсть. Автор мертв, но не оттого, что появляется читатель со своими многочисленными интерпретациями — умирает от языка, который оказывается сильнее.
Дата публикации: 19.12.2025
Екатерина Дмитриева
Эссеистка, редактор, фотограф. Родилась в 1999 году в Москве. Окончила Институт журналистики и литературного творчества. Пишет тексты на пересечении короткой прозы и поэзии. Живет в Москве.