Лунный камень
М.: ЭКСМО, 2025
И если многие читали «Хазарский словарь», а кто-то был настолько очарован витиеватым языком с обилием метафор и цитат, что с нетерпением ждал выхода переводов последующих романов, то о том, что Павич был еще и поэтом, знают единицы. Теперь эта лакуна восполнена: перед вами книга избранных стихотворений из сборников «Палимпсесты» (1967) и «Лунный камень» (1971) в переводе Анны Ростокиной.
<…>
Исследуя сербскую литературу, он отправился на поиски утраченного языка и одновременно путешествовал во времени. Воскрешая забытых писателей, Павич учился у них: «Те люди очень хорошо знали, что внимание слушающего вас должно оставаться в напряжении, и умели этого добиваться <…> У них я научился тому, что делаю в литературе: в каждом предложении бороться за своего читателя».
Евгения Шатько (из предисловия)
Причастие на Косовом поле
Перевод с сербского Анны Ростокиной
Купидон
Без Купидона сей сад, ибо сад
целиком в моём Купидоне
У него не мрамора стать, но память
что гаснет с солнцами на измоге
И лишь весна скажет нам
где травянисты лужайки в вереске и рододендроне
Где проклюнутся стебли и куда в новом сердце
разойдутся дороги.
Но я, садовник ли я
заполняющий сад черенками
Согласуя гомоны птиц, что будут спускаться сюда
когда пролетят мои дни?
Сажаю ли вечную музыку
саженцы присыпая одни
Слушая дальнюю песнь будущих стай
на мысу над веками?
Сажаю ли я любовь, словно песню,
зреть в саду Купидона
Чтобы тот возвратил мне её
иною вешней порой
Как земные сады
что поют, лелея своё семя?
Иль деревья и птицы не встретятся
и она останется незнакома
Для него в сонме новых песен
та, что я вложил, словно семя, во время
И неправда, что голоса наши
звучат в общей музыке и за смертной чертой?
Возвращение Теодора Спана
Ветра́ моего детства,
зря вы скребётесь в створки чёрной печи
Ливни красные и солёные
Выпил я деревянной ложкой с самого неба
И ключи от земли отыскал в траве.
Под дробь охотничьего барабана
На тяжёлой меховой перчатке
несу из Ластово сокола-человекоубийцу
И глаза во времени, как две водяные мельницы.
И я теперь не тот уж раб незапертый
Что в любви и трепете писал святые книги.
Язык, будто камень, выплюнул
Изо рта да в бездну,
Аз, буки, веди, падает да слышится
Чернота вернулась ко мне в порох и в травы
и бог из моих песнопений
Ушёл прежде меня. Хотел я словно власть имущий
являться вам с мечом,
Но лишь преследователи мёртвые
понимают гнев мой. Плодоносят дикие яблони
Во тьме лампадок и свечей переселяются деревья
на могилы ваши с моей могилы
Ибо оливы были в своём росте птиц быстрее,
а слёзы старше нас
И не все текли из одного колодца.
Нам будут стоить жизни две любви
Враждующие в нас, одна другой древнее
и лишь болезни наши после жизни будут длиться.
И продолжают наши сны
в словах-скитальцах наших сниться.
Деметра
Когда столпы огненных запахов
и холодных леса́ миновали
И вечерние тени трав взлетели на небо,
наставляемый опытом Солнца,
Я снял с себя четыре засохших пота
и все четыре ветра в них
И у колодца в лесу
заметил постель золотую.
Но снова лечь
с тобою в неё не могу.
Дольше твои дни и в них
больше ночей, чем отсчитано мне
Каждой из них я заново старюсь
и кто знает
Сколько неслышных смертей
я уже пережил в твоей жизни
Ибо знаю заранее столько разных вещей
и научен был ещё прежде, чем начал быть.
И глаза мои словно
уже держали осаду
городов, где мне предстоит родиться,
И видели башни, что уже не стоят на воде,
сквозь шёлк алого паруса
Чувствую кровь и порох в иных своих волосах,
что ты гладила и тогда.
Грустно, что я однажды проснусь
в чьей-то чужой смерти
И отправлюсь в жизнь за травою забвения
что растёт между мной и твоим одром.
Богородичен
Коли спишь со мною, заплатишь двадцать сотен
Коли не спишь, заплатишь вдвойне
Нам не дано выбирать
Что мы хотим: волосы или траву на темени
Что нам милее: слёзы иль дождь
Будут ли птицы садиться на наши серьги
Две руки за спиной умываешь, а третьей меня обнимаешь
Но нам не дано выбирать
И нет иного колодца
Кроме твоей двухжелчной слюны.
В эти страшные священные дни подними с нас слезу
О, солью живого духа растворённый дождь
Посади меня в своём терновом саду
Я полюблю тебя дважды, покуда ты меня единожды
Ибо нам не дано выбирать, где нам взойти.
Коли спишь со мною, заплатишь двадцать сотен
Коли не спишь, заплатишь вдвойне.
Кондак
Чужим подгоняемый страхом
Страх нас, как крупную дичь
Из языка в язык понукая
Загнал между странных слов, словно в дом,
Словно в некую песнь целокупную
Где лежит могила в могиле и нет новых пространств
Мы носим на языке слово
Как кольцо носит птицу и облако в незрячем глазу
Опадают наши волосы с листьями
И мы строим гнёзда птицам в своей шевелюре
Из бородатых камней
И последней белой земли в вине
Сложили мы в поле печь и покрыли её черепицей
Ложки, полные слов, отрываем от рта
Греем их на огне и кормим уши
Но мы не построили дома
И ночами под сводом печи
Под молодыми дождями приручаем память
И раскапываем в сердце сумерки
Считая, сколько еще слов можем сказать во мрак.
Близ дома семьи Карамата в Земуне[1]
До чего бы мне хотелось быть литейщиком
Владеть колокольной мастерской в 1854 году
По ту сторону райской реки
Близ дома семьи Карамата в Земуне.
Я бы пил вино из лучшего колокола
Из одного моего уха росла бы верба из другого лоза
И было бы мне дело до ваших тягот
Не больше, чем железному кочету на крыше мастерской.
Так я бы знал всегда, откуда дует ветер,
Так в 1970-м обнаружил бы, что петушок
Показывает украдкой ещё и пятый ветер
Ветер солнечной пыли
И световых отзвуков звёзд.
Ну а нынче у нас с Васко Попой вновь продрогли зубы
Под бессарабской ко́шавой[2]
Греемся ухой из мудрой рыбы
Не выуженной, но убитой камнем
Словно птица снежным комом на лету
Как и 7000 лет назад в Лепенском вире
У этой же райской реки.
На дне тарелки с ухой мы отыскали имя рыбы
Что не годится ни в пищу ни в книгу.
Причастие на Косовом поле
Вынесли на подносе семь подсвечников серебряных
и семь плошек земли под дверными молотками бронзовыми
и семь ножей позолоченных
и по кубку вина, которым
скреплён камень в том дворце, где мы сидели,
и на каждом ноже по дрозду[3] под кольцом
И тот, кто вынес нам поднос
накрыл нам на одре трапезу
и пшена насыпал в ложку
и в руку взял бутон
И забил под крышею колокол
и стал звук убивать птиц
во дворе летавших
и рассыпалось пшено из ложки и пролилось вино
и раздробили звуки бутон, словно меж пальцев
И тот, кто вынес землю и бутоны на причастие
взял наши дни в щепоть
и засеял днями нашими землю и воду
и вставил свирель двойную в виде переплетённых змей
в ноздри свои
и стали змеи пить из него душу
и играл он плача
но говорил нам весело
и одел нас радостью будущей и древнейшей
оттого, что мы хоть раз едали в его трапезной.
И тогда увидали мы, как под грушей во дворе его
растёт церковь Само́дрежа[4],
как засеял он постель свою травою
как иконы написал глазами
и видно было на лугах
как срывает он цветы одним лишь взглядом.
И тогда увидели и мы
что он носит две бороды:
белую в чёрной.
Перевод с сербского Анны Ростокиной
[1] Земун — район нынешнего Белграда, в прошлом отдельный городок на берегу Дуная, до окончания Первой мировой войны находился на территории Австро-Венгрии, которая затем отошла к новообразованному Королевству сербов, хорватов и словенцев.
Дом семьи Карамата — одно из старейших сохранившихся зданий в Земуне и во всём Белграде (построено в 1763 году). По сей день принадлежит семье Карамата, которая живёт в нём с 1779 года. В этом доме останавливались такие исторические личности, как император Австро-Венгрии Иосиф II Габсбург-Лотарингский, патриарх сербский Иосиф Раячич, реформатор сербского языка Вук Стефанович Караджич и один из величайших поэтов сербского романтизма Бранко Радичевич. — Прим. Анны Ростокиной.
[2] Ко́шава — порывистый юго-восточный ветер с Карпат, достигающий скорости 100 км/ч. На севере Сербии чувствуется в осенние и зимние месяцы.
[3] И на каждом ноже по дрозду под кольцом — по-сербски дрозд — «кос»: это одно из возможных объяснений названия Косова поля. Через год после выхода «Лунного камня», в 1972 году, поэт Васко Попа выпустит сборник «Вертикальная земля» с циклом «Косово поле», построенным вокруг того же образа.
[4] Церковь Само́дрежа — церковь, в которой, согласно легенде, причастилось войско сербского князя Лазаря перед битвой на Косовом поле (1389).
Дата публикации: 27.07.2025
Книга Милорада Павича «Лунный камень» на сайте издательства ЭКСМО (подробнее по ссылке). Благодарим издателей (и лично Михаила Бордуновского и Владимира Кошелева) за возможность публикации фрагмента книги.
Милорад Павич
Милорад Павић (15 октября 1929, Белград, Королевство Югославия — 30 ноября 2009, Белград, Сербия)
Прозаик, поэт, историк. Классик сербской литературы. Преподавал (в Сорбонне, университетах Вены, Фрайбурга, Регенсбурга и Белграда). Первый поэтический сборник «Палимпсесты» («Палимпсести») издан в 1967 году. В 1971 году опубликован следующий стихотворный сборник «Лунный камень» («Месечев камен»). Мировую известность Павичу принёс нелинейный роман «Хазарский словарь» (1984).
Анна Ростокина
Поэт, переводчик. Родилась в в 1986 году в Москве. Окончила филологический факультет МГУ и Белградский университет. Переводит сербских, хорватских и македонских авторов на русский и современных русских поэтов на сербский. Один из переводчиков трёхтомной антологии сербской поэзии (Вахазар, Москва, 2004-2008) и сборника «Черногорцы: сборник современной черногорской литературы» (Dukley Art Community, Будва, 2015). Публиковалась в журналах «Воздух», TextOnly, «Эмигрантская лира», «Дети Ра» и др. С 2009 года живёт в Сербии.