Здесь так не принято
М.: ЛитГОСТ, 2026
Начну немного издалека, с общих мест: мы живём в мире, который сложно увидеть целостно, потому что под напором поступающей отовсюду разноречивой информации восприятие разбрызгивается на осколки. С одной стороны — десятки уведомлений в соцсетях, с другой — шумы улицы, с третьей — зацикленные и оборванные косноязыкие разговоры или шелест автомобилей по улице…
Борясь с этой вселенской раздробленностью, поэты классического толка выхватывают из мира какое-нибудь особо яркое впечатление, парадокс, заветное слово — и закрепляют его в надёжной конструкции из чеканных ритмов и звонких рифм.
Но при таком подходе слишком много впечатлений остаётся вообще без художественного воплощения. Зерно стихотворения может потускнеть за тяжестью внешних рамок формы.
Как же избежать потерь и выхолащивания смысла? Как ни странно, безжалостно снимать со стихов всё наносное, все пышные одежды жира, чтобы, оголяясь, они открывали исключительно ту творческую искру, ради которой написаны[1]. Даже если кажется, что здесь так не принято писать стихи.
«Здесь так не принято» — это название новой книги поэта-минималиста Дмитрия Гвоздецкого. И раз перед нами книга стихов, а не учебник по ОБЖ, то логично ожидать, что автор будет не ставить запреты, а расшатывать их через новаторство мысли и формы. Действительно, Гвоздецкий делает, как не принято, уже в первом стихотворении сборника:
весёлая милая добрая
инспектор отдела информирования
в московском метро
информирует что ##### меня
что ни с кем прежде
ей ## #### так ###### как со мной
что она хочет ## меня #####
делаю вид что не понимаю
опытный пассажир
закалённый ежеутренними и ежевечерними
поездками в час пик
на поезд в сторону
####### ##########
посадки нет
Решётки вместо привычных звёздочек или многоточий здесь многозначны: они являют и грохот поездов, в котором трудно что-то расслышать, и своего рода цензуру потенциально неприличных слов, и графическое изображение рельсов, по которым поезда движутся. Вопреки расхожей максиме, в стихах Гвоздецкого просторно и словам, и мыслям — ибо слов мало, а мысли разворачиваются там, где поэт умно допускает умолчание или дву(трёх-четыре)смысленность.
Вот, например, загадочное трёхстишие:
печатный
непечатный
пряник
Прочтёшь его — и сидишь гадаешь: то ли печатный пряник становится непечатным, т. к. не прошёл цензуру (потому что на нём напечатали вместо обычных вензелей что-то неприличное), то ли он непечатный в том же смысле, в каком изображённая Рене Магриттом трубка — это не трубка (ceci n’est pas une pipe!), поскольку её нельзя взять с холста и раскурить, а пряник нельзя съесть. В итоге получается пряник Шрёдингера: пряника как такового нет, а три слова о нём — налицо. Самовитые, крепкие, неопровержимые.
Если бы такие — и многие другие — строки Гвоздецкого пришли в голову большинству «нормальных» поэтов, то так и остались бы в черновиках, не найдя «солидного» обрамления. Но Гвоздецкий — не нормальный и не один из большинства: для него каждый осколок реальности и каждый обрывок речи ценен как сам по себе, так и внутри общего калейдоскопа.
Эти стихи свободны во всех смыслах. Поэт не требует от них ни лапидарности — к примеру, в стихотворении «Conversation» накручивается, что собеседникам наплевать («а мне наплевать // а мне наплевать / что вам наплевать…»; и т. д. 22 раза), ни точности, поскольку поэзия Гвоздецкого питается оговорками и «найденной поэзией»:
пирожок с парашютом
прыжок с картошкой
От «найденной поэзии», обывательских заметок и мемов поэзия Гвоздецкого отличается своей полифоничностью: строки от мужского (как бы авторского) лица соседствуют с пронзительными зарисовками о женской судьбе:
ты одинока или в отношениях
я одинока в отношениях
В получающемся многоголосье автор отводит несколько сольных партий даже конформистам и людям в футляре — тем самым, что говорят, как не принято:
нечего было
дышать полной грудью
ходить с гордо поднятой головой
и пытаться свободно
мыслить
Возражением подобным товарищам, которые нам не товарищи, служит само творчество, выходящее за рамки простого реализма. В самом деле, где ещё, кроме поэтического мира, мы прочтём:
газету правда
правда не ту
о которой вы подумали
а ту какой могла бы быть
газета правда
если бы в ней напечатали
правду о том что нельзя
построить чистое светлое будущее
грязными по локоть руками
<…>
— ?
***
При чтении этой книги контрапунктом к ней приходит на ум цветаевское «Открытое письмо детям», в котором читаем:
Никогда не говорите, что так все делают: все всегда плохо делают, раз так охотно на них ссылаются! (NB! ряд примеров, которые сейчас опускаю.) У «всех» есть второе имя — никто, и совсем нет лица — пробел. Ну а если вам скажут: «Так никто не делает» (не одевается, не думает и т. д.) — отвечайте: «А я — кто!»
Исполнив этот завет, Гвоздецкий становится бесконечно одинок как кто против всех — и в то же время сродни каждому человеку: ведь каждый — это кто, и каждый страдает от одиночества, размышления о котором красной нитью проходят через всю книгу Гвоздецкого:
я самый
любой
человек в этой комнате
<…>
моё одиночество
зависит
не от меня одного
Полное исцеление от этого одиночества невозможно, поскольку люди не умеют зорко и с любовью смотреть в чужую душу поверх словесных загогулин и внешних условностей. Но положение наше терпимо, ведь и в прошлом, и в настоящем, и в будущем найдётся достаточно чудаков, поэтов и нонконформистов, которые перекликаются друг с другом: — А я — кто! И я тоже — кто!» (см. например, послесловие Ивана Ахметьева, где он, вопреки поколенческим барьерам, подмечает множество созвучий между старыми поэтами-минималистами, в т. ч. собой, и Гвоздецким).
К тому же и сам Гвоздецкий с горьким оптимизмом (!) говорит:
Мой ещё не родившийся сын
напишет не хуже
Возможно, кто-нибудь из нас напишет — или пишет, или уже написал — не хуже!
[1] Пример того, что бывает при подобной очистке с конвенциональными стихами, см. в книге Михаила Гаспарова «Экспериментальные переводы», где автор сокращает ряд зарубежных и русских стихотворений в несколько раз, переписывая их в форме свободного стиха. И признаётся: «после этого они моему тщеславию нравились больше».
Дата публикации: 08.04.2026
Филипп Хаустов
Поэт, критик. Родился в 1994 году в Красногорске. Образование — переводческое и немного литературоведческое: ко времени учёбы в университете начал также переводить англо- и франкоязычных поэтов. Учится на Высших литературных курсах Литературного института им. А. М. Горького. Публиковался в журналах «Формаслов», «Прочтение», на портале «Сетевая словесность» и др. Живёт в Москве.