Литературный онлайн-журнал
Лента

Skibidi-criticism 

О подборке skibidi-poetry (syg.ma, 05.02.24)

Скибиди-туалеты сейчас постигла та же участь, что и приснопамятных Хаги-ваги: детям давно уже играть в это не интересно, но тёти и дяди из телевизора всё равно по инерции боятся. Сериал о борьбе унитазов с камерами стал символом страха перед новым, непонятным и абсурдным — грядет «племя младое, незнакомое», а в руках у него Хаги-ваги, а в ушах у него «SKIBIDI DOB DOB DOB YES YES». Или что-то эквивалентное, указывающее на то, что иллюзия «родительского контроля» (да и вообще контроля) — это всего лишь иллюзия. Скибиди-туалеты подходят на роль эмансипаторного объекта, потому что они не просто гротескны, но анархичны. Камерамены и туалеты сражаются за пресловутый контроль, однако чем дальше, тем более становится очевидно, что колесо насилия не остановится, а будет лишь набирать обороты. Что мир, за который ведётся борьба, уже не будет прежним после её окончания. Единственное, что претендует на внятный сюжет сериала, как раз экспонента увеличения насилия: с каждой новой серией камерамены и скибиди-туалеты становятся всё больше, их орудия всё мощнее. Это очень простой нарратив — кто-то бы сказал, что и не нарратив вовсе, а постоянное повторение лишь одного его элемента — который одновременно и раскрепощает, и подчиняет. Бесконечная борьба в условиях осознаваемого отсутствия властных ограничений влечёт за собой анархию, но вместе с тем навязывается самое главное условие: необходимость продолжения этой борьбы.

Куратор_ки подборки skibidi-poetry Алексей Масалов и Мария Землянова отмечают, что внешне «несерьёзный» интернет-мем объединяет разные поэтики как элемент всепроникающей популярной культуры. Мотив фонового восприятия и затекстового влияния скибиди-нарратива, который прослеживается во всей подборке, мне хочется интерпретировать и через смеховое, и через страшное. Тем более, что эти категории так близки. В последние месяцы скибиди-туалет становится символом «опасного интернета», и образ головы, дергано выкручивающейся из унитаза, заменяет нечто куда более прозаичное и вместе с тем страшное. Но означающее не соответствует означаемому, как неподходящая деталь паззла, и на стыке семиотических связей, из наслоения и зияния рождаются интерпретации.

Тексты подборки skibidi-poetry имеют внутреннюю градацию по степени взаимодействия с материалом сериала: от поп-культурного мотива, ненавязчиво проникающего в жизнь, до её тоталитарной примитивизирующей всё основы. В стихотворении Марии Земляновой скибиди-нарратив проникающим ещё не является, его присутствие еле видно и не кажется значительным для сюжета.

и шуток в духе: напишет ли славой жижек
плохое эссе про скибиди-туалеты?
или: есть только два игоря: игорь
булатовский и игорь-лесник

Этот интернет-мем эквивалентен другому, сливается с ним в единый информационный ком (а может ли на самом деле Жижек написать эссе о скибиди-туалетах? Больше верится, что это сделает Марк Фишер). В то же время к этому условному «единому мему» присоединяются локальные категории из современного литпроцесса — и текст уравнивает их значение в общем нарративе, сводя к минимуму. Из всех этих шуток — или одной большой (бесконечной?) шутки, компоненты которой взаимозаменяемы — состоит день, «который невозможно провести в кровати». Это фоновый контекст, такой же непостоянный, как погода, в рамках которого разворачивается куда более постоянное чувствование, являющееся основой стихотворения.

В тексте Татьяны Губановой туалеты возникают не как символ или метафора, а как действительность, параллели с которой обнажают дополнительные, затёртые бытом смыслы. Ремонт туалетов, который необходимо осуществить субъектке поэтической речи, невозможен из-за «человека с головой-телеком» — на самом деле из-за бюрократических издержек.

Я просто хочу, чтобы они были новые, и, желательно, чтобы бошки департаментских мужиков не торчали из них постоянно и не смотрели, как дети ломают кабинки, а я ничего не могу с этим сделать, потому что насилие.

«Говорящая туалетная бошка», напевающая мелодию, сливается с «бошками департаментских мужиков» воедино, и выражение «говорящая голова» перестаёт быть метафорой. Насилие, происходящее в сериале, как кривое зеркало отражает эмоциональное насилие, которое происходит практически в любом бюджетном учреждении. Туалеты невозможно ни заменить, ни отмыть — объяснение канцелярское: «пористый материал / сантехнического короба / впитывает пахучие жидкости». Насилие так же незаметно, как неприятный запашок из уборной.

У Алисы Федосеевой градация, которую я сделала основой ранжирования подборки, заложена внутри текста. Из (не)навязчивого мотива, выделенного курсивом — в строчке проскакивает слово или два, сначала кажется, что это немного — сериал превращается в эмоциональную матрицу, подавляющую возможные интерпретации иных событий. Ютуб шортс, которые просматривает субъектка поэтической речи, становятся своеобразной копинг-стратегией при столкновении с единичными случаями насилия и сексуализации со стороны мужчин. Сюжет движется к тому, что отдельные моменты дереализации экстраполируются на жизнь в целом, и прежде фоновая шортс-лента становится доминантой существования.

я хочу относиться к этому
как к истории из ютуб-шортс
выигранной войне моей колонки jbl
у унитаза вредителя

Текст заканчивается миксом отрывков из популярных песен, смешанный гул которых в итоге заглушает универсализирующее «SKIBIDI DOB DOB DOB YES YES». Так же, как скибиди-туалеты преодолевают все тактические хитрости камераменов, текст песни вытесняет прочие тексты — и становится игровым вариантом «дискурса власти и насилия», от чувства присутствия которого не может абстрагироваться субъектка.

В тексте Ксении Боровик смоделирована ситуация эпилога или сиквела сериала: что будет, когда противостояние между скибиди-туалетами и камераменами всё же закончится. Здесь герои в прямом смысле сидят на обломках старого мира.

поэтому мы покатились прямиком в океан
в миролюбивую мякоть расправленную у берега
внизу были слякоть осколки и что-то ещё
оставшееся после взрыва
лазеров и голов

Своих героев Боровик по аналогии с камераменами — которые, как кажется, защищают «нормальность» от скибиди-анархии — называет «проебаменами». Это указывает на ту самую невозможность возвращения к исходной точке, на то, что «нормальности» больше не существует, даже если битва за неё прекратилась. В условиях сюрреалистических и постапокалиптических Боровик конструирует бытовой нарратив и показывает близкие многим читателям попытки собрать из осколков (не фигурально) вариант нового бытия после катастрофы.

В тексте Кати Сим скибиди-туалет обретает голос вне единой мелодии и становится проповедником с перекрученной шеей. Его смерть — согласно сюжету сериала, смыть голову обратно значит убить её — становится отходом к «большой воде». Приход этой «большой воды», унитазной воды, и проповедают скибиди-адепты как конец света — или как начало нового бытия. Один апокалиптический сюжет накладывается на другой, хорошо нам знакомый, и обретает легитимизирующие смыслы. А капли на ободке унитаза становятся чуть ли не масонским знаком — тем самым признаком, по которому господь узнает своих. 

Брат мой, расслабься и скажи — зачем, зачем ты вертишься, скажи
Я здесь умыла всё, здесь отскоблила всё
Шея-оползень, а какие слова, когда не хватает усталых голов — проповедать
Большую воду

Максим Дрёмов делает сюжетом своего текста непосредственно борьбу камераменов и скибиди-туалетов, но закладывает в неё экзистенциальный смысл, называя текст «скибиди-туалеты против мира живых». Кажется, что условно длящиеся материи — трепетные сердца или мокрый тяжёлый зверь-сноед — не могут противостоять статичным, основная характеристика которых: «только плоть, сталь и фаянс». Красный угол ринга, в котором находится мир живых/камерамен, чем дальше, тем больше не отличается от синего. И камерамены, и скибиди-туалеты условно антропоморфны. В них есть нечто человеческое, однако оно интегрировано в неживую материю — и по мере разворачивания текста одинаково нечеловеческий статус противоборствующих сторон укрепляется. В момент столкновения они становятся тождественны за счёт одинаково бессмысленной центонности, продолжая друг друга или противореча.

в синем углу ринга — чёрная кровь беладонны, в крас-
ном углу ринга — музыка, что жизнь мою сожгла, в си-
нем углу ринга — пепел, что остался от сожженья, в крас-
ном углу ринга — таинства ночей, воспетые цевницей
сладострастной, в синем углу ринга — задумчивый, за-
бав чуждаюсь я, в красном углу ринга — синева, которой
взгляд его искал, в синем углу ринга — платок, беленный
взмахами прощанья, в красном углу ринга — на языке
цикад пленительная смесь, в синем углу ринга — власть
отвратительна, как руки брадобрея

Однако статичная материя побеждает движимую, сердце синеет, а преобладание мира мёртвых — снова выраженное скибиди-мелодией — подаётся как приобщение к бесконечному благу в духе механизированной радости людей с удалённой фантазией из замятинской антиутопии. Вновь скибиди-туалеты воплощают всепроникающую, тоталитарную идею.

Ещё один текст, сюжет которого основан непосредственно на скибиди-вселенной, это стихотворение Саши Глазкова. Он называется «Камеравумэн сменяет надоевший трек», и под «надоевшим треком» понимается скибиди-мелодия. Однако парадокс заключается в том, что трек сменить невозможно, пока борьба между камерамэнами/камеравумэн и туалетами не будет завершена. Текст предаёт ей, борьбе, статус священной — и превращается скорее в агитацию, от которой тоже невозможно избавиться, как от надоевшего трека, как от политрука в штабе.

«камеры ищут место» среди

выживания, в котором братья бьют
только по яйцам, сестры

не видят оправданных, то есть

«если еще есть, за кем следить»
«если еще есть, за кем следить»

И пока камере есть, за кем следить, день сурка/торжество насилия продолжается.

В тексте Евгения Гаврилина, напротив, представлена альтернативная версия событий сериала: нелегитимная агрессия оказывается не тотальной, а направленной исключительно в сторону скибиди-туалетов. Их поведение интерпретируется как попытка через скибиди-мелодию «сказать своё слово», оказавшееся не услышанным и непонятым.

и вот когда мы осознаем это различие
мы поймём что всё что мы истребили
это
жители канализации
сказавшие своё слово
нашим попыткам фиксации реальности

Истребление всех туалетов оказывается закономерным в рамках подспудно осознаваемой и заснятой камераменами на свои камеры коллективной вины — за, фактически, акт агрессии в отношении меньшинства. Однако вина эта подавляется ощущением легитимности, и признак всепроникающей цивилизации становится призраком.

Подборку завершает текст Максима Хатова, который также написан от лица скибиди-туалета и в котором происходит своеобразное преодоление четвёртой стены. Субъект речи всё так же действует в рамках вселенной сериала, однако осознаёт собственную псевдокинематографичность. Его основное желание — прикосновения, контакта с Другим — возможно лишь в рамках съёмки. Он одновременно и герой, и актёр, существующий в преображённой реальности, на примере которой мы видим превращение индустрии развлечения в индустрию насилия. Съёмки ведутся лишь в рамках ведения боя, а субъект размышляет о возможности ненасильственных взаимодействий. 

хронометража хватило только на
одно
неудачное прикосновение значит
время

пока не пришло и мне стоит
собрать

весь фаянс и вернуться к кентам
в ожидании
новых врагов и в надежде на то
что на

могиле последнего камерамена мы // наконец принудительно завершим съемки и я // смогу попробовать еще раз

В этом случае завершение борьбы и сериала носит не идеологический, а очеловечивающий характер. Будто живой и цельный человек надевает костюм туалета только на время съёмок — и одновременно с этим всё по-настоящему. Это игра внутри игры: мы представляем себя ненастоящими, пока смотрим на то, как скибиди-туалеты представляют себя ненастоящими. Именно такой игровой элемент дарит надежду на потенциальную инаковость «реальной реальности». На то, что скибиди-дискурс не поглощает её, а высвобождает.

Дата публикации: 02.05.2024

Анна Нуждина

Литературный критик, филолог. Родилась в 2004 году в г. Саров (Нижегородская область). Учится в НИУ ВШЭ. Лауреат премии журнала «Знамя», ведёт колонку в медиа о поэзии «Prosōdia». Ведущая проекта «Актуальная критика», член рабочей группы премии «Ясная Поляна». Живёт в Москве.