Лицо зверского воздуха
М.: Полифем, 2026
Чувствуется хорошее знакомство с образцами новейших европейских и др. стихов. Но хотя стихотворения соприкасаются с рефлективными, рациональными тенденциями современной поэзии, в основе иное. В произведениях (особенно развернутых) присутствуют драматизм и квазисюжетность. Следование в каких-то чертах поэтической школе метареализма может подразумевать неизвестное толкование сформулированных или подразумеваемых положений, главное – призывание к свободе «обучения», когда в пламени полемики и «школьные парты» способны незримо горетьи освещать путь.
Некоторые черты техники такой поэтики разработаны за последние годы не одним уже поколением поэтов, но здесь вносится и нечто новое в эллипсической скорописи, грамматической смещенности: «и зубы стали податливые букеты». Хотя есть и «тщательно выписанные» экспрессемы. В «Космонавтах-2»: «Он в жизни не видел такого зверства, ростки, слабые поползни волокон и тканей, морозная гниль воды». Или в стихах «Я знаю, что плохо готова к тюрьме…», или последние строки стихотворения: «…перед вывернутым лицом своего юного мастера…» И везде явно, неявно возникают образы насилия, проникающего и сквозь фантазмы или тропеические фигуры. Действительность сплелась с мороком сна, создавая гибриды, которые точнее хроники дают представления о реальности: «У салютов остались свои капралы…» Или «Это в прошлом, когда мы обе должны были выйти замуж за индевевшие утра, изморозь лапландского йогурта…»
Владимир Аристов, из предисловия
Тревога
Клубника мнётся под прозрачной
коровьей ресницей. Приходит Лена,
уже выпившая, плачет, извиняется,
что пьяная. У неё шёрстка на голове.
Искусанные оводами телята.
Плавательный матрас,
лекарство для сна, потное небо.
Это расходящийся катер,
маленькие столовые приборы.
Я помню все наши договоры
у дорогих баров и обочин
Покровского-Стрешнево,
где никто никогда не встречался.
Вэтот раз меня точно оставят,
пальчиковая батарейка
налетает на морские ограды
и рябь стряхивает нагретую
скатерть. Все маленькие
женские руки с влажными
родинками, все песчаные
полосы шрамов твои. Драже
почти рассосалось, и нечего
брать на радость из моих ладоней.
Все блестящие фляжки,
канаты для бёдер, неузнанные птицы
твои. Вот теперь точно оставят,
нет ни одного дела, где помощь бы
пригодилась. У окна руки
распахнуты, подушка
скомкана к язычку, одежда
в рвотном пакете.
Обветрившийся творог,
убывающий месяц ногтя.
Все щекастые компасы,
грибные чаинки и поясные
сумки, сложенные в запас
ведьминские шляпы твои.
Текст, запомнившийся кристально
меня оставляют, ты умираешь,
впервые я пренебрегаю правилом
записывать то, что слышишь
в тёплых старых собаках
и пустых зрачках от крыжовников.
Впять двадцать я встаю и помню всё
слово в слово.
Утешительный накрахмаленный рукавчик
В. У.
Нет ничего странного, что август проходит запашной рыбой. Жидкое мыло наших дней. Отпетая стружка, только готовящая свою смерть в желтизне мамалыги. Когда мы были совсем веснушчатыми, мы снимали по одной балетке, баланс на порожке Куршской косы — так шёл канатоходец Тибулл, и туфельки падали по обе стороны неба.
It’s raining cats and dogs!
Волны медлят, выбрасывая начинку твоих стихов: косточки и подковы. Это в прошлом, когда мы обе должны были выйти замуж за индевевшие утра, изморозь лапландского йогурта.
Очередь к стоматологу — стоим на шухере, чтобы он не вырвал больше зубов, чем нужно поэзии, склоняющей гав. На кустах мусорных ведёр растут коренные клыки.
Чтобы беда не пролезла в норку ондатр и сухих травяных кистей, я научилась спать сидя, скучающая свеча, затушённая ушным лабиринтом. Тогда она зашерстела блистером через твою кофточку с барашками и печным заслоном. Осталось запить её многими вёдрами. Она толкалась в груди, притворялась крылатой, мы сидели над тем же ведром, ты говорила, из меня лезут сто миллиардов сонетов, да вот же их хвостики из лысого рта, мы запихивали обратно холщовые цветы, износившиеся в закатах, состриженную шерсть, осевшую на заборах, жажду и даже епископов в слюнявчиках. Мы научились говорить с ними так, как они научили нас, слушайте, это стихотворение, у него невидящие глаза, оно бьётся в бегах на коленях, где неровно начали отрастать волосы, оно пахнет желчью, оно вырывает желчью и само желчь.
В отложенной икре и билетах наши инициалы, это тот сеанс, где я допустила беду, потому что в ту ночь комната с плавательным матрасом обмелела, и я замочила её во сны, и даже когда кресло в зале не почувствовало тебя, настолько была легка, и сложилось, как в спазме желудка, я пускала воду на первую линию островов.
Вам синих морских ежей или клубничного пива, да, наверное, и того, и того, но позже, пока нужно пройти всю балтийскую бирюзу, как запотевший стакан, как фуржет. Ты легко выдираешь канапе литовской палетки — песок и кирпич, и пение пены. Карманы обвисли от таганского ливня, диагональ земляного вала воротит язык. Влажный шоколадный торт в локтях и в рюкзаке, он рассыпался на грозу, это все приграничные беды, от которых я не смогла тебя уберечь. Мы расплачиваемся листьями и тирамису из песочницы — снег, который видела Лена, земля, что видела нас.
Всякий раз, говоря о смерти или любви, между нами оказывается поэт. Хоральная синагога смазана соевым мясом. Матовые ёлочные игрушки натёрли нам щёки, чтобы не задремать, я повторяю, как всё было на самом деле: я долго и долго болела, на свете жили две девочки, паспорты научились летать и перепачкались в лужах, одна всегда ревновала любовь, потому что недоедала, а рыцарки бегали по панно в костюмах пожарных.
* * *
За одну ночь в землю воткнулась и обнаружилась блестящая чайная ложка.
Она подкапывала ос, солёные губы льна, высохшими синицами поднимала брови столбам, как носовые платки. Все украдены с подоконника Васи Филиппова. Обедневшая известь — плёнка в китайском саду; сизая форель ОМОНа, бронежилеты дуются — жабры в охоте на тяжесть. Их корм шелуха шага, крем от прыщей, ушные мочки фальшивомонетчиков. Их пиджак-оверсайз гобелен из Байё, в этом жирном шве окликает разносчик рыбы; они сокращены лёгкими и зашакалены. Сад закрывается, я заключаю сделку: с прожорливых ладоней кормят гвельфов водянистых террарий. Галлея жарится в пруд ночного фритюра. Известна масса, продолговатое сияние. Лицо зверского воздуха, обглоданное дыханием изо рта.
Космонавты-2
Когда их отправили на геостанцию второй раз, кит-острова уже обосновались вокруг
цветов, и зубы стали податливые букеты.
Ей было около тридцати, беременная, но загадка не оставляла: как этим чудовищам удалось вырастить холм за одну ночь? Анна Уэльская приписывала это зелёным волкам и финвалу; но не было сомнений, что стебли несли ещё утром, когда солнце кормили касторкой, а оно выкидывалось, как судно…
Он в жизни не видел такого зверства, ростки, слабые поползни волокон и тканей, морозная гниль воды. Лопнувшие матки оленей, блестящие нетронутые пузыри в ветвях — но скоро и их поглотила каша цветов, раскрывающая кулаки, как щипцы.
В «физиологе», который им дали в первый день в МВД, говорилось, что цветы швартуют грибными ножками вниз, и, когда в марте
начинается оттепель, те тянут несчастных на дно с собой. Она знала, как чувствуют себя рыбаки в водяной лилии; и всё же не ожидала холм настолько большой.
На учениях он отличался скоростью в расхищении теплиц: а тут уже пятый день шарахался от зверья в этих правдоподобных масках: мрази с детьми, пожилые садовники, изувеченный труп бывшей жены с презрительной мышцой у рта.
Им дали секатор для вод, уходящих под землю, и приказали пропахать луг. Семена летели, как искры при сварке, и пришлось доставать тяпку.
В шлеме уже росли веки гвоздик, репейник внутри рвал форму. Они условились, что уезжают ближайшим днём.
Утром морские оконца открылись, и через их глотки прошли плоды.
Дата публикации: 14.10.2026
Лиза Хереш
Поэтка, переводчица, исследовательница литературы. Родилась в 2002 году в Москве. Окончила филологический факультет НИУ ВШЭ. Аспирантка факультета славистики Гарвардского университета. Редактор онлайн-журнала, посвященного вексиллологии. Лауреат премии Андрея Белого в номинации «Лучший проект» (2023). Переводит с английского, беларуского, идиша, итальянского, немецкого, польского и других языков. Первый сборник стихов был опубликован в издательстве Binadroba в 2026 году.