История слов
СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2027
* * *
Слабый фосфор закатной воды.
Сноп сияния до слепоты
и петляющий сумрак.
Обведенная черным листва.
Свет беспамятства и торжества
изменяет рисунок.
На закате, на сходе лучей
много в воздухе новых вещей,
необжитых, зловещих.
Подожди, посидим где-нибудь.
Может, полную горечи грудь
понемногу расплещет.
* * *
Потянуть до вечера околесицу,
а потом, с горы, и сама покатится,
обращаясь к новому в небе месяцу.
И теперь никто за меня не хватится,
отчего неделя почти спрессована,
а пустое время с утра до вечера
неумелой кисточкой нарисовано,
в путевом блокноте едва помечено.
Если вместе сложатся время скорое
и мое дыхание терпеливое,
отзовется именем то искомое,
ни на что известное не делимое.
Если полное имя его — отчаяние,
а его уменьшительное — смирение,
пусть простое тающее звучание
за меня окончит стихотворение.
* * *
Необъяснимо тихо. Скрипит коляска.
Вид пустыря, нет, городского сада.
Воздух бледнеет, словно уходит краска
с неба, с деревьев, с тинистого фасада.
На пустыре верткие полутени
так и танцуют, мимо скользят. “Видали?
Вот, — говорит, — бабочки прилетели,
так никогда рано не прилетали.”
Ждите ответа. Здесь, как на крыше мира,
каждая фраза слишком пуста, наверно,
или темна слуху идущих мимо,
а для сидящих слишком обыкновенна.
Слишком заметны свойственные заикам
долгие паузы, слога неверный угол.
И ни степенным шагом, ни бедным шиком
не обмануть того, кто не так запуган.
Сколько усилий, чтобы стянуть магнитом
на пустыре, как в новоселье сводном,
тех, кто потом станет бесплатным гидом
и — наконец — поводырем бесплотным.
* * *
I
Человек, пройдя нежилой массив,
замечает, что лес красив,
что по небу ходит осенний дым,
остающийся золотым.
Помелькав задумчивым грибником,
он в сырую упал траву
и с подмятым спорит воротником,
обращается к рукаву.
II
Человек куда-то в лесу прилег,
обратился в слух, превратился в куст.
На нем пристроился мотылек.
За ним сырой осторожный хруст.
Человеку снится, что он живет
как разумный камень на дне морском,
под зеленой толщей великих вод
бесконечный путь проходя ползком.
И во сне, свой каменный ход храня,
собирает тело в один комок.
У него билет выходного дня
в боковом кармане совсем промок.
* * *
Так ночь зарницами бледна
и молния близка,
что тьма кромешная видна
до каждого листка.
Несется свет из черных рам,
а гром не говорит.
Мгновенный вывешен экран,
он фосфором горит.
Горит, но запись не ясна,
и скоропись быстра.
Мысль понимает, что она
не молнии сестра.
Той быстроте преграды нет.
И прямо, без преград
в ослепший мозг заходит свет,
что зрению не брат.
Два голоса
— Что у тебя с лицом?
Нет на тебе лица,
выглядишь беглецом.
— Топкая здесь земля.
Тонок ее настил.
Долог ее отлив.
Быть не хватает сил,
жабрами шевеля.
— Вот объявился тать,
командир этих мест.
Что ни увидит, съест.
Нечего ему дать.
Всех коров извели.
Зверя сдали на вес.
Множатся стригали,
но никаких овец.
— Да, но еще вдали
множатся голоса
выброшенных с земли,
стертых с ее лица.
В камни обращены.
Гонит воздушный ключ
запахи нищеты.
Камень еще горюч.
— Время-то на износ.
Времени-то в обрез.
Что бы ни началось,
некогда ставить крест.
Выбери шаг держать,
голову не клонить,
жаловаться не сметь.
Выбери жизнь, не смерть.
Жизнь, и еще не вся.
Жаловаться нельзя.
* * *
Сажа бела, сколько б ни очерняли.
Чей-то червивый голос нудит: «Исчезни!
Если земля, то заодно с червями».
Есть, что ему ответить, да много чести.
Эта земля, впитавшая столько молний,
долго на нас глядела, не нагляделась —
не разглядела: что за народ неполный,
вроде живое, а с виду окаменелость.
Так и бывает, свет не проходит в щели;
есть кто живой, доподлинно неизвестно.
И по ступеням вниз на огонь в пещере
тихо идет за нами хранитель места.
То-то родные ветры свистят как сабли,
небо снижается, воздух наполнен слухом,
чтобы певцы и ратники не ослабли,
чтобы ночные стражи не пали духом.
Далее везде
Раз легли под дырокол вот такие вести,
заместитель и нарком обсуждали вместе:
пики или крести (крики или песни),
или в общей яме уложить слоями —
все решать на месте.
Опер пробует перо, отряхает китель.
Санаторное ситро пьет осведомитель.
Кто сморкался, кто курил, много было смеху.
Председатель говорил, что ему не к спеху.
В санаторной конуре шаткие ступени
как ремни при кобуре новые скрипели.
Запечатано письмо штатным доброхотом.
На платформе Косино ягода с походом.
После станции Панки все леса в коросте.
В лес ходили грибники, собирали грузди.
Но уже выходит срок: дорогие гости
снаряжают воронок ехать от Черусти.
………………
Зелень снова молода.
Проросла грибница.
Но земля уже не та,
с ней не породниться.
И в краю далеком
под Владивостоком
не поставить свечку
за Вторую речку.
* * *
Эта местность, сколько б ни светилась,
как в песке налипшая слюда,
есть еще неснятая судимость,
что в тени осталась навсегда.
И на слух чем тише, тем безмерней,
ветром разнесен по сторонам
голос умирающих губерний,
пение, оставленное нам.
* * *
Тихо растворяются и тают
без того неяркие цвета.
Проступает, говоришь, святая?
Думаю, слепая простота.
Ближе на свету заиндевелом
обаянье малого числа,
и ложится белое на белом,
так и не запомнившее зла.
И какой отправиться дорогой,
если нам не надо ни одной,
в эту даль с небесной поволокой
и полупрозрачной пеленой.
Сотни не проявленных расцветок
слепо растворяет белизна.
И как снежный дым, слетевший с веток,
тихо осыпается страна.
* * *
Дети-голуби селятся в голубятнях,
поднимаясь в небо на каждый взмах.
День за днем не делается понятней,
как обжиться на день в таких домах,
как дышать, бескрыло держась за воздух,
потому что другого им места нет,
если тьма скопилась в родимых гнездах,
выползающая на свет.
И земля, остающаяся бездетной,
на прощанье машет им каждой веткой.
* * *
Опять под черепом змея,
и хорошо, что он не твой.
Читаю книгу бытия,
в ней только ты да я.
Там только мы с тобой.
Откуда ж эта чертовня
во мне, со мной, вокруг меня
и нестихающей возни
все черт возьми да черт возьми.
Ее попробуй упраздни,
попробуй отмени.
Вот если только тихий сон
накроет стол на сто персон,
и уведет живая тьма
в ночные терема.
Благодарим Издательство Ивана Лимбаха за возможность публикации фрагмента из книги.
Дата публикации: 09.10.2026
Михаил Айзенберг
Поэт, эссеист, критик. Родился в 1948 году в Москве. Окончил Московский архитектурный институт. Автор около 20 книг стихотворений и эссеистики. Публикуется за рубежом с 1976 года («Континент», «Синтаксис» и др.); в современных русскоязычных изданиях: «Новое литературное обозрение», «Знамя», «Воздух», «Новый мир», «Неприкосновенный запас», «Новый Берег», «Новый журнал» и др. Преподавал в Школе современного искусства при РГГУ (1995-1998) и Мичиганском университете. В 2000-х — руководил изданием поэтических книжных серий издательства «ОГИ» и «Нового издательства». Стипендиат фонда Иосифа Бродского. Член Союза московских архитекторов (с 1984 г.). Лауреат премий имени Осипа Мандельштама журнала «Стрелец» (1995), журнала «Знамя» (2001), «Anthologia» журнала «Новый мир» (2008). Лауреат Премии Андрея Белого (2003). Живёт в Москве.