You
Перевод Ивана Соколова. — М.: Носорог; СПб.: Jaromír Hladík press, 2025
Из предисловия переводчика
…Годичной процедуре письма обязана своим появлением и предлагающаяся читателю поэма — «You». Этот текст создавался по абзацу в день на протяжении всего 1995 года. В отличие от вышеупомянутых сочинений, как правило, написанных стяжением набросанного материала в протяжённые куски текста, «You» подчёркивает свою календарную композицию. Поэма разбита на 52 раздела с римской нумерацией (что превращает каждую неделю в своеобразное canto), каждый раздел состоит из 7 отдельно стоящих абзацев-строфоидов (их тем самым 364 — один день в году, видимо, остался свободным от литературы). В «You» отпечатался год во многом пограничный для самого автора: в мае девяносто пятого Силлиман переехал из Беркли в штат Пенсильвания, на противоположном побережье Америки, где проживает и по сей день.
Ежедневность труда по регистрации реальности, требующая неустанного оттачивания внимания и обновления средств выразительности, превращает такое письмо в обряд не хуже балийского танца. Именно ритуальной перформативностью подпитывается удивительная энергетика «You». Перед нами действительно не дневник — мало что узнаешь о развитии авторского «я» из этого текста. Речь скорее о том, что́ в дискурсе этого поколения (включая, кстати, и Аркадия Драгомощенко) называлось словом описание (ср. «BART» с его рефреном: «act of description»). В искусстве затруднённой референциальности миметическое возникает только по касательной — к реальности можно приблизиться, лишь описывая вокруг неё круги из букв.
Другая сторона данного метода — пониженная вовлечённость пишущего в упоминаемые события и повышенная роль его сенсорики. Важнейшим для Силлимана предшественником, разработавшим особый феноменологический аппарат лирического письма, был поэт Ларри Айгнер, для которого его парализованное тело, казалось, только подстёгивало любопытство и мобильность ума, не говоря уже об остроте восприятия. Но и сверстников Силлимана глубоко волновала the poetry of everyday life и связанная с ней феноменологическая поэтика — прежде всего здесь следует назвать Хеджинян, после первопроходческого труда которой по созданию новых форм видения и слышания окружающего мира сегодня the poetry of observation, «поэзия наблюдения», по-моему, для младшего поколения американских поэтов уже становится одним из основных методов работы.
<…>
Пока поэма Силлимана описывает свой круг, двигаясь от корабля-одиночки на горизонте в начале к одинокому муравью — пионеру кухонных макропрерий в конце, читатель то и дело запинается о какие-то тревожные пороги или запутывается в захватывающих сгущениях. В середине «You» — судьбоносный переезд с побережья на побережье. По дороге — череда приношений литературным кумирам, мемориальных обрядов (как, например, дань памяти трагически погибшему отцу в день, когда скорбь ежегодно возобновляет свой рекурсивный круг), лирических фотоснимков любовных соитий. Фоном (норовящим пробиться на первый план) этой поэзии повседневности, персонального презенса в его соположенности с микрожизнью урбанизированной флоры и фауны выступает большая история, от сводок из Грозного, Бихача в самом начале до передовых подробностей медиаландшафта (переключения интернет-протоколов, заброшенные за ненадобностью факсы) или включённых наблюдений за корпоративной экономикой США.
Восемь глав из поэмы «You»
Перевод с английского Ивана Соколова
VI
Не торопи горизонт. Мужчина стоит на крыше из шифера, в одной руке у него рулетка. Фоном — бормотанье телевизора, неизменно. Пассажирский самолёт размером с муху движется так, будто вот-вот впилится в солнце.
Задом наперёд, сказал он, взобрался я на эту гору — пересёк океан горя. Само шоссе полыхает, раскалившись от взрыва фуры с бутаном.
Абзац как фигура о четырёх сторонах. В саду ни души, я стою в центре Центра, в ночном небе тускло мигают созвездия. Молодая женщина, рядом ни души, спит в дверях заброшенного порнокинотеатра, даже мешка спального нет. Откуда бор в соборе?
Банан, в котором видится цветок, орех. Кукла, в которой человеческий облик придаётся мультяшному животному (никак не определюсь — собачке ли, мишке, барашку). Аппликация «Морской конёк» на стенке в спальне.
Что достала зубная нить: 34-ю букву алфавита.
На гигантском снимке изображён редис. Пластмассовая баночка из-под мёда «Лучик» теперь служит игрушкой для ванны. Отчего больше всего автомобилю подходят такие метафоры, как конь или кот. Ответ на подразумеваемый вопрос всегда-уже был дан. Эмоция как печь: угар!
Раздвижная тележка на золотых колёсиках, специально разработанная для перемещения гробов. Суд превращает вечность в нарратив. Священный образ, произошедший от орудия пыток: гвоздь сквозь ладонь. Стою смотрю, как тебя увозят с глаз наших долой навек, и вот уже и моросящий дождь тебя видней.
VII
Хотел сказать «долой от наших дней». «Мерно ссущий» — мне теперь это всегда так будет слышаться. Стихотворение как орудие не наслаждения, а страсти. Девочка по соседству, четырёх лет, само очарование, хотя родители у неё люди угрюмые, необщительные и, по собственному признанию, сатанисты, дом за высоким забором в багровый цвет выкрасили, у допотопного их фургона на номерном знаке буквы: «M LA FEY».
Под тяжестью улиток лист клонится к земле, одновременно ими пожираясь. Компост кишит червями. Ровная морось vs густой туман. Чувство совершенной полноты, когда сидишь дома в четырёх стенах.
— Оно ошибочно. Так как, сутура или же сутра? Долгая прогулка до почтового отделения: мой способ расслабиться. Пульсирующий ритм капель, стекающих по новой щели в кровле. Крошечный проблеск голубого неба точно дразнится. Такое буйство зелени в холмах, это что-то противоестественное.
Кости стопы, отвыкшие от гнёта тела за долгие часы ночного сна, хрустят и лопаются с треском, стоит мне встать и сделать первые шаги. Овцы без кормчего толкутся и блеют над кормом в загоне. Вышла клякса, кроваво-красная. Полная луна в рассветном небе.
Старая лампочка шуршит и потрескивает от пробегающего по ней тока. Польстившись на весенние посулы, расцветшая было слива угодила в жернова заморозков. Каких-нибудь полчаса даётся человеку на то, чтобы собрать по своей клети личные вещи и освободить помещения, находящиеся в собственности компании. Собственно, исходят-то, в конечном счёте, из того, что в жизни каждого должен быть свой смысл. Не говори гоп.
Вот лопнет лампочка — заходят тени ходуном. Первый двигатель в квартале прогревается задолго до рассвета. Маленький ребятёнок спит развалясь в большой постели. Утренняя газета шмякается на крыльцо. Вдалеке сирена: сперва одна, потом две их, потом целый хор.
За ними, ещё дальше, протяжный низкий гудок поезда отчётливо озвучивает скорость. Работающий в углу телевизор с выключенным звуком служит лавовым светильником. Ворона кашляет на сливе.
IX
Суд над О. Джеем Симпсоном на бесконечном повторе в качестве утренних мультиков по субботам. В кафешке гомон иногородних туристов, всей толпой демонстрирующих свою крутизну. Когда на перекрёстке выходит из строя красный свет, автомобилисты учатся заново заключать общественный договор.
Постижение наук по методу ковбойского йодля. Книжка с пуговками. Всё неспособное превзойти удел личного состава вскорости попадёт под ранжир.
Земля тысячи капелек. Мужчина, уснувший в ревущей душевой. Нарисованная на запотевшем зеркале рожица течёт и тает.
Проект гегемонии. Параграфы конкретного. Вставка, рассматриваемая как устав. В пример чему можно привести Р. Крама, человека в платье с зелёными подмышками и с глиттером в бороде, о котором ты пишешь: «Вероятно он счастлив».
Деревья, полуcкрытые туманом. Отдельно упавшая капля дождя, блестя, пробегает по всему кабелю электросети, перед тем как слететь на дорогу. Рёв от включённого душа, расходящийся по трубам небольшого дома.
Проклятье сна, распределённого неравномерно. Куда эта зима погонит птиц?
Приходит утро: уцелевшее солнце дёргается раной в синеве, под ним ещё держатся какие-то облака. В Грозном несколько дней подряд на дороге валяется мёртвая девочка, совсем ребёнок, — застывшее в её глазах изумленье ожесточается, уже не вопрошая — обличая. Птицы на голых ветках поют.
XV
Запах избытка. Капли дождя шипят на горячих углях в мангале. Не где-нибудь, а на родном районе находится вдруг скверик, какого никогда не видывал. Через лужайку несутся два далматинца — один в чёрную пятнышку, другой красно-коричневый.
Рассказ костей. Похожий на скрип кашель. Обезьянка лапки-на-липучках. Колеся в поисках круглосуточного копицентра.
Марсианскую культуру (дискотеку семидесятых) транслируют миллионам. Это в той зоне АМ-вещания, куда обычно никто не доползает. День тёмных комнат и моргающих диапроекторов. Цыплёнок в гнёздышке.
В комнате никого — кроме зелёного шарика. Сопля застыла толстой коркой у меня в носу. В соседней комнате кто-то приглушённо чихает. В электричке она специально занимает два места, а остальные так и стой, держа младенцев на весу с тяжёлыми тюками. Тьму прорезает звонкий хохот пересмешника — и как он только чует приближение рассвета?
Сон, в котором мама с подругой бегут трусцой по улочкам на западе Беркли (на ней такое сочетание цветов — чёрный топ, серые брюки, — какое «в жизни» она бы ни за что по своей воле не надела). Decision Servcom: названьице, конечно, только в результате слияния предприятий могло появиться. С платформы БАРТа «Вест-Окленд» видно микрорайон (угол Седьмой и Аделайн), где девяносто восемь лет назад родилась моя бабушка, — от старых домов в викторианском стиле ничего не осталось. Мотоцикл свой на чердаке держит — пять пролётов подыматься.
Диапазон стихотворения. Лестница, целиком склёпанная из кусков трубопровода. Вдалеке тонкое облачко нанизывается на пассажирский самолёт (расстояние прикинуто по величине лайнера). Сколько я показываю пальцев?
Перепоручать, ручаться, ручка. За окном, на краю бизнес-парка изумрудом зеленеет поросль холмов. Примостившаяся на капоте заряночка-толстушка. Выражение застывших глаз опоссума, валяющегося посередине трассы.
XXII
Мальчишка в матросской бескозырке внезапно напоминает мне о бескозырке, которую я сам носил в таком же возрасте, — бескозырке, оставшейся мне от отца. Лёгкий туман обещает рассеяться на солнцепёке. Неделя между одним жилищем и другим.
Голоса, глаголы, глоссы (речь, петь, треть — бредь). От вопля мальчишки с улицы несколькими этажами ниже сон как рукой снимает, пока не установишь, что твои-то дети все на месте, дома, спят. В ту самейшую секунду, когда впервые за неделю, если не больше, удаётся улучить момент, чтобы расслабиться, как следует передохнуть, вздохнуть, — по неглубокому болезненному присвисту вдруг понимаешь, что у тебя который день бронхит. Пицца с пастернаком и песто.
Выискивать путь наибольшего сопротивления.
От занозы, про которую думал, что сама рассосётся, инфекция, наоборот, по всему пальцу поползла. Сон, в котором, несмотря что мы уже столько не виделись, да и раньше-то относились друг к другу не более чем с любезностью коллег по цеху, я просыпаюсь и рядом со мной в постели лежишь нагая ты — реальное тело всегда застаёт врасплох — и тянешься ко мне в ожидании долгого, медленного, неторопливого поцелуя, потихоньку ведя мою руку от своей небольшой, почти конусовидной груди всё ниже и ниже, пока я не вхожу в тебя, сперва спереди, а после сзади, и ты не выгибаешься со стоном, расплывшись в улыбке. День, которому не суждено случиться.
День, в который оказывается, что у меня полнейшая аллергия на этот стиральный порошок: крупная, чуть ли не волдырями, сыпь по всему телу от шеи до ступней. Кардинальчик во дворе мельче ожиданного. Теперь вы на восточном побережье.
Когда, крутя баранку, я слышу, как по радио жахают очередной сюжет про засунутого в микроволновку ребёнка, я жахаю по кнопке магнитолы. Среди богатой птичьей какофонии с утра вычленить сначала один, потом ещё один голос из тех, что совсем непривычны на слух, и брать поочерёдно то первый, то второй за фон, сквозь фильтр какового пытаться расслышать целое (ворона по соседству никак не ляжет в лад). Этажом выше — шаги взад и вперёд, к которым я присочиняю собственный сюжет: девушка, латиноамериканка, родители которой — сами из семей сельхозрабочих вышедшие — преподают в школе, поступает на бюджет в отличный вуз, потом быстро продвигается по службе до руководства среднего звена, пока в один прекрасный день не обнаруживается, что её влечёт к одному из собственных подчинённых, женатому мужчине постарше, нисколько не укладывающемуся в картину её будущего, — как же быть? Сандальи на липучках.
Небо светлеет, перед тем как пойти дождю. Стою в пустой мансарде и думаю, куда поставить стол. К проволочной сетке подпрыгивает молоденький пуделёк. Над пустой кухней медленно вращается вентилятор.
XXXI
Утренняя газета шмякается об землю и летит дальше, кувыркаясь по двору. На заре — гам птиц, с воцареньем дня — стихают.
Постепенно начинает складываться узор — сегодня это череда концентрических кругов, — но узор всегда не более чем миттельшпиль, переход от знания начала к пониманию конца, и вскоре квадратики сходят на нет и лужайка пострижена.
Гам сверчков — как океан и столь же неизменен, но обычным блуждающим глазом их не приметишь, оттого-то меня так ошарашивает, когда один вдруг приземляется прямо сюда мне на страницу — маленький нечеловеческий разум — и тут же улепётывает дальше по своим делам.
Вечерний свет между деревьями, головы запрокинуты, шеи вытянуты в попытке увидеть то, что́ в вышине над сосновым и тополиным пологом стрекочет, как биплан.
Живая птичка в коллаже. Шаг автодозвона. Сам себя аттестовывающий по-мина-ло́евски полного погруженья фанатиком. В темноте каркает ворона. Воздействие серийного номера на возможность получения компенсационных выплат по гарантии на изготовление.
Утреннее опорожнение: вытянутый виток — только что не массивный канат — свёрнут в спираль на дне чаши.
А ваши продавцы чем пользуются? Во сне все конторы, в которых я когда-либо работал, сливаются в одну, высотка в беднеющем центре никогда не существовавшего кирпичного городка, квартира в семь-восемь уровней, навроде древесного домика для взрослых горожан, а мне в аэропорт пора, и я лихорадочно пытаюсь вспомнить, куда девал одежду с чемоданами. Первый раскат грома перед появлением туч.
XLIX
Алые потёки в клочьях туч — предвестие зари.
То, что когда-то, небось, было центральной площадью захолустного городка, теперь — живописный торговый райончик в стиле ретро, добраться до которого можно только проехав по тесным жилым улочкам; магаз «Всё по пять и десять центов» по соседству тоже лишь памятник теперь своему замыслу. На одну часть ротвейлер, на другую — золотистый лабрадор, на третью — бог знает что, пёс (звать Мишкой) обнюхивает мальчишку примерно так же, как сидящий в клетке лев — шмат мяса с кровью.
Двигательный рефлекс, заставляющий отдёрнуть руку от горячей плиты, целиком формируется в спинном мозгу. Выбирайте покрытие всех видов риска, а не только заранее оговорённых опасностей. Эту — беречь как зеницу ока. Денёк-другой — и вре́менная татушка начинает растворяться в текстуре твоей плоти.
При пробуждении во рту незнакомый привкус. В строительном универмаге распродажа рождественских ёлок. Микроскопическая полная луна, запутавшаяся в голых лесных ветках.
Холм как конкретика изрезан выемками: через лес выдолблена дорога, среди тополей один к другому составлены дома, а у подножья, по северному склону спускается широкое отлогое поле (на лыжах или санках съезжать подъём низковат, а для футбола, наоборот, большеват наклон), за которым, уже у самой эстакады шоссе, — вышки электропередач, крест-накрест перерезая простор ландшафта.
Конференц-связь богов. Глаза женщины, решившей — ошибочно, — будто она не красива, рассеянно уставившиеся в бликующий экран терминала. Или высокая афроамериканка, моложе моего, а уже бабушка, только выписалась после трёх недель в больнице (коронарное шунтирование). Пульсация в челюсти оповещает о новом абсцессе.
Змеясь, съезд выворачивается в обратную сторону и проходит над автотрассой. На каждую ветку, как бы ни мала, густо ложится снег. Слово на всём протяжении текста представляет собой связующее звено (от одного к другому перекатываешься — процесс физический — точно с горки съезжаешь). Процедура заведения договора. Условия привлечения. Данное сообщение сохранено.
LI
Ударная волна от лопастей вертолёта сотрясает лес. Бе́лки эти всякого навидались и комментировать не собираются. Модем всё напевает, хриплым своим голоском. От черешневой бомбочки снеговик, будто в замедленной съёмке, разлетается в разные стороны. Силясь сорваться с цепи, без умолку лает собака.
С одежды (не я) мне на волосы (я) перекидываются языки пламени — аффекта никакого, кроме нарастающего оглушительного рёва (почему сны не явь): нас расставили, всех двадцатерых (наблюдаю со стороны, как зритель, — сам вообще там в двух-трёх местах одновременно появляюсь), несколькими рядами, кто позади, стоят повыше, — церемония сожжения на костре или съёмка школьного фото? Старик себе шляпу, пиратскую такую, выкроил из старой рубахи. Пространство — тот миг между словами, почти неслышный, — нестойко, скоротечно.
Белый пластмассовый шезлонг — как призрак в снегопад. По немногим английским словам посреди текста на корейском понимаю, что это его Новый Завет. Зубы пестрят, как… (мозаика из имплантатов). У него темнеет в глазах, и он садится, а затем и ложится на лёд, не догадываясь, что сердце его уже остановилось, что он, по большому счёту, уже мёртв. Жар чая разжигает тело (урчит нутро).
Крупные кольца хребта, змеится, ядовитая, извивами. Узнав об опасной гостье от соседей, чьи дети её первыми в проезде обнаружили, он невозмутимо берёт из тумбочки пистолет и встаёт на задней террасе, обводя двор глазами до тех пор, пока, заметив наконец ромбическую гремучницу в высокой траве, не ликвидирует её с одного выстрела, отдающегося по всем закоулкам этого пригородного микрорайона. Трёхколёсный велик из пластмассы, заметённый снегом. Дышать больно.
Зачем цыплёнок чистит жабе зубы? (За шкафом.) В большом зелёном помещении (тридцать лет тому назад) ты ложишься спиной на стол (Джерри Рубина стол, если быть точным, — его же офис), штаны долой, и я вхожу. Отскрести лёд с лобового стекла (мало-помалу с той стороны включается дефростер — нижний слой начинает поблёскивать, перед тем как треснуть).
За известьем и рассвет. Лишившись листвы, леса эти раздвинулись и стали втрое больше прежнего. Сбоку от LaserJet’а — две тарелки рождественского печенья. Небольшому пятнышку на одной из линз разрешено остаться, и оно перерастает в отличительную черту моего поля зрения. Действие фонаря усилено снегом (если, конечно, можно эти песчанистые крупицы льда назвать снегом). Первым на Свободном микрофоне выступает паренёк, который блестяще передирает «Freight Train» Либбы Коттен, заменяя все слова своими. Изюм да яблоки в горячем пироге.
Снег ещё сильнее упрощает ландшафт, скрывая сумбур подлеска. Представьте в словах этих не теченье, а паденье, от заглавной буквы — к напору точки. Пауки не могут есть твёрдую пищу, так что они сперва раздавливают добычу, наводняя тело жертвы пищеварительными соками, чтоб расщепить твёрдые фракции, и только потом уже высасывают обогащённый сок и лакомятся им (в склонных всё антропоморфизировать глазах человека это выглядит так, как если бы желудок у паука был в голове). Передавая беспризорный факс, я слышу вдруг у него в динамике женский голос. На фоне этой белизны сияет голубая сойка.
Перевод с английского Ивана Соколова
Благодарим издательство Jaromír Hladík press за разрешение на публикацию фрагмента книги.
Дата публикации: 27.08.2025
Рон Силлиман
Поэт. Родился в 1946 году в г. Паско (Вашингтон, США). Написал и отредактировал более 30 книг, его поэзия и критика были переведены на 12 языков. Представитель Языковой школы поэзии. «You» — знаковое произведение автора; поэма в прозе писалась по абзацу каждый день на протяжении всего 1995 года.
Иван Соколов
Санкт-Петербург – Беркли. Поэт, переводчик, филолог, критик. Автор четырёх книг стихов. Публиковался в журналах «Новое литературное обозрение», «Воздух», [Транслит], «Митин журнал», «Зеркало», «Носорог» и др. Финалист премии Аркадия Драгомощенко (2016).