Забавные игры
М.: журнал на коленке, 2026
Маша Ежова
поэтка, критикесса, религиоведка
От «Забавных игр» Стаса Мокина, как и от одноимённого фильма Ханеке, — совсем не весело. Печальная интонация сборника состоит из поминутного переключения между любовью и бессилием, что, конечно, — противоречие. Плачущий и уставший герой уходит от прямого действия. Его призыв — всё оставить: оставить боль, оставить какое-то стремление, перестать желать чего-либо ревностно, отказаться от страстей. Нам рисуется возможность бытия в фигуре наблюдателя за детьми, собаками, близкими, за тем, что происходит с миром вокруг. Тоска по уходящему и по тому, что ещё есть, но и оно смертно, скоро исчезнет, — тоска пробивается в половые щели, как ветер накрывает теплоту любви, о которой говорится. И сразу омрачается кажущаяся надежда. Сборник «Забавные игры» — тот самый весенний день, когда солнце обманчиво и жестоко, когда стоит тебе снять куртку — небо в секунду затягивает облаками и идёт дождь, а потом идёт снег, становится очень темно (тьма воздушная и удушающая), но проходит полчаса — и ты снова чувствуешь тепло.
Книга завершается небольшим разделом с текстами-псалмами. Эти псалмы не дают утешения. Восклицания и призывы к богу остаются призывами. Здесь не отражено никакой реакции, никакого умиления, которое мы наблюдаем часто в религиозной поэзии. Эта поэзия не мистическая, она о другом. Она не о встрече человека с богом, а об оставленности, о той экзистенциальной заброшенности, так глубоко ощущаемой, что она лезет под кожу. Может, в этом и состоит ответ на вопрос: «отчего так страшно стало вдруг и плохо». Потому что бог здесь — часть природы, он поёт вместе с птицами, он соразмерен окружающему хаосу, окружающему ужасу и той любви, которую изливают тексты; она же растекается и ускользает, как ангел, летящий мимо, на запад. «злиться зачем?» Вот и нет злости: есть бессилие.
Бессилие и любовь — неразрывная полярность.
Кирилл Шубин
поэт, филолог
Поэзия Стаса Мокина отличается высокой избыточностью. Целиком написанная силлабо-тоникой, целиком посвящённая только тоске; читатель не найдёт в ней формально экспериментальных и утопических стихотворений. Надежда, которой заканчиваются некоторые тексты, рассеивается следующими. Типичные виды рифмовки дополняются рефренами, однообразным синтаксисом, параллелизмом. Тематическое единство сборника подчёркивается бедностью словаря.
Тем не менее, однообразием стиха Стас успешно передаёт динамику тревоги, ставшей фоном современной печальной жизни. Субъект резко и будто немотивированно впадает в отчаяние, поминутно переключается между печалью и надеждой: «ещё есть время плакать и смеяться / ещё есть время господи прости». Стас случайным образом, чтобы подобрать рифму, нанизывает детали, воспоминания, предметы, экзотизмы, не складывающиеся в единый нарратив, но своей неожиданной конкретностью усиливающие аффект: «мы в бегах двое суток, не ели, / мы пешком обошли весь нью-дели». В общем-то, поэтическая мысль Стаса движется непредсказуемо, но благодаря упорядоченности формы и логике аффекта поэзия становится сверходнообразной.
Главное достижение такого сверходнообразия поэтики — это построение структуры субъекта вокруг динамики тревоги. Развивая эти психологические метафоры, мы можем предположить, что у Стаса уровень стиха и структура субъекта воплощают в поэтическом тексте человеческую психику. В результате, несмотря на свою разрушительность, динамика тревоги становится для субъекта способом выжить в печальном мире. Вербальное же воплощение тревоги — способ контролировать её деструктивную природу. Это возможно только при постоянной поэтической импровизации, которая ради сохранения психического здоровья строится на легко считываемых и запоминаемых рифмах, обращается к языковой интуиции, использует как поэтизмы-клише, так и предметы современности.
Сборник Стаса — это приручение невротизма, передача его затянутой и заезженной песенки. Она столь же однообразна, сколь и сильна в упорядочивании аффекта.
Владимир Коркунов
поэт, критик, редактор
С текстами Стаса Мокина я знаком не первый год не только как читатель, но и как редактор — и мне заметно, как они меняются тематически, по внешнему и даже внутреннему устройству. Помню ощущение, когда собирал его подборку «полутонов»: сдавленность голоса, которую порой, презрев чувство безопасности и стыд, прорезает затаённая свобода. Поначалу ты не понимаешь: где настоящий автор? Там, где слагает стихи, играя, будто бы ниткой крутя перед мордочкой кошки? Или где открывается так, что тебе самому становится не по себе?
Именно в ходьбе по грани и за грань и скрываются поэзия, искусство.
Равно как и искусство умолчания, которое растёт в нас — утыкаясь в решётки букв.
Мне тогда показалось, что его стихи устроены по внутреннему/высокому принципу болезненной искренности. Было бы ошибочно называть их детскими или инфантильными. Это может быть метод, маска, которая, безусловно, будет отброшена.
Считывая больше, даже предполагая, что в тексте есть больше, чем сказал автор, — мы вовлекаемся в поэтический мир. Мне странно видеть множество отвергнутых советских поэтов за мнимый (не всегда) официоз. Отчасти это справедливо, но: сколько порой можно вычитать между строк! А если говорить о диссидентских текстах, например, Бориса Чичибабина, то практически всё между строк и рождалось. «Красные помидоры кушайте без меня», — простая фраза заключала в себе коду времени.
Поэтому так важно вглядываться в межбуквенные проёмы новейших текстов. Что мы можем вычитать? Много ли там затаённого/сокрытого/сокровенного мира? — или зияет лишь пустота? Именно поэтому стихи Стаса Мокина не так просты, как может показаться, и школа его исходит из позднесоветской эпохи с одновременностью метареализма, иронизма, а ещё: «детской» поэзии в качестве замены «взрослой», как у некоторых лианозовцев.
В этом ключе тексты Мокина выгодно отличаются от поставленных на поток филологических «интенсивных» верлибров, которые чаще копируют нью-йоркцев или языковых поэтов, чем вносят в поэтический код что-то новое. Разумеется, я понимаю, что письмо Стаса Мокина только начинает развиваться, но уже сделанные им шаги вполне уверенные. Ещё и с точки зрения интонации, которая порой важнее идеально подобранных слов.
Мне особенно дорого, что в «Забавных играх» стало больше общечеловеческого, религиозного, недосказанного.
Ведь если досказать всё, то зачем что-то писать дальше?..
А всё остальное, конечно, можно исправить.
Стас Мокин
Из книги «Забавные игры»
***
и не было надежды никакой
и только лучик света золотой
слепил глаза и пропадал под небом
тогда мы думали что будем лишь питаться снегом
но день прошел и ночь прошла растаял снег
и стало ясно вновь кто зверь кто бог
ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤкто червь кто человек
и лишь печаль останется на свете
прочнее камня и сильнее смерти
***
на небе звездочка горит
приняв спокойный гордый вид
монах в горах давно сидит
и ни о чем не говорит
брательник не вернулся с боя
и мама плачет без конца
духовный путь лицо лица
и нет опять в земле покоя
и нужно жить — т.д., т.п.
***
слуха всё нет и не хочется знать
что говорят тебе злые и эти
люди которых уже обнимать
которых обнять бы сейчас на рассвете
никак не получится больше — никак
все улетели в далекие дали
только осталось смотреть на собак
что возле церкви сбиваются в стаи
***
что у тебя внутри
чешется и болит
девочка в люльке спит
собачка на поводке
лодочка вдалеке
мамочка из окна
что-то кричит
только не слышно что
больно внутри. темно.
больно и глухо. ночь.
чешется и болит
нет ничего. ложись.
спи мой родной
усни
нет ничего внутри
***
у нас была великая эпоха
но вот потом мне стало как-то плохо
проехав на метро четыре станции
на территории российской федерации
с друзьями говорили мы по рации
игрушечной из пластика и меди
ну вспомни ты хоть песню про медведей
где-то на белом свете
там где всегда мороз
мне не хватает нервов и не хватает слез
***
фотоподборка позапрошлых дней:
вот мама молода и папа рядом с ней
вот жив погибший брат и дедушка живой
от горя и любви глаза закрой
потом открой: увидишь тихий сад
там в детстве собирал клубнику
***
слышно ли что-то кроме
неба и кроме слуха
воздух ли слышен зимний
слышен ли лес красивый
или не слышно? только
только лишь слышно пенье
бога и пенье птицы
птицы и пенье ветки
веточки
ставшей птицей
***
в сломанной чашке с кофе
столько же смысла сколько
в трех-четырех щенятах
мне ничего не надо
мне ничего не нужно
сесть и тихонько плакать
кто-то следит снаружи
ангел летит на запад
ангел летит на запад
мне ничего не надо
кто-то всегда есть рядом
что-то всегда есть рядом
злиться зачем?
***
хлеб превратился в мел
стул превратился в труп
что от меня хотел?
я одинок и глуп
я одинок и глух
мне бы лежать на дне
мир говорит с тобой
но ты молчишь в ответ
***
1.
когда в тюрьме сидят друзья
ты понимаешь что нельзя
пить газировку и вино
смотреть на девушек в кино
и веселиться на весь дом
когда сидят все под замком
потом ты думаешь: наверно
вот это можно, то не грех
и втайне плачешь ото всех
2.
друзья сидящие в тюрьме
друзья кричащие во тьме
друзья уснувшие на миг
вам посвящаю этот стих
***
войлок йозефа бойса
глиняных птичек войско
что-то еще из барта
винно-повинная карта
страшные разговоры
тише — у стен есть уши
мы перешли на шепот
может так будет лучше
где ты сейчас? в берлине?
сколько еще осталось?
нас всех вчера убили
ладно, подумаешь, малость
***
автоматной очереди правда
нам другого времени не надо
не дожили мы не заслужили
или просто нам не доложили
но доносы вроде пишутся исправно
этого конечно не исправить
волосы не спрятать от дождя
остаётся только переждать
***
пока всё так несчастненько
что плачет белый свет
а в небе два кораблика
и неба больше нет
а в речке самолётики
летают и плывут
и мы открыли зонтики
пока дожди идут
и мы надели шапочки
не будем мы болеть
и улетели ласточки
и победили смерть
***
свечение экрана в киноцентре
ленфильм (или в любом другом)
молитва при включённом свете
молитва только об одном
прогулка вдоль дороги к храму
прогулка около метро
стишок о маме мывшей раму
ребёнок улыбается светло —
вот это есть и это правда
псалом 26
ты поддержка и стена из камня
или не из камня – из костей
древности месопотамской
страшной участи людей
и чего тогда бояться
что страшиться если рядом ты
я оставлен
я разрушен
я руины
я свободен
для любви твоей
Дата публикации: 20.02.2026
Стас Мокин
Поэт, редактор, художник, печатник. Родился в 2004 году в Челябинской области. Публиковался в журналах POETICA, «Кварта», «Дактиль», «Урал», на портале «полутона» и др. Автор сборника «Японский бог» (2024). Живёт в Москве и Санкт-Петербурге.