*
В лучах попятных звуки мреют в себя, чтоб различить,
Как я в укромной ванной тело обриваю, мол, я совсем не бес,
Лишь рожки торкну о зерцало и скользь своих копыт
О кафли ночи рассыпаю в невиннейший замес.
Как пятка бо́сая родные пажити топчу я, неволю их покров,
— В распаханных полях ни дуновенья, ведь свою шёрстку в дар
Им отдал я, как Пугачеву заячий тулупчик вьюноша Гринев,
За несбриваемый над родиной моей поганый бороды его кошмар.
*
Скользко-скользко… Не хочу попасться ямбам цепким —
Леденеет все, и дрожки побежали, русским слогом высекая искры, —
Жечься не должно, что очи опаляет, и подметки колет, и дымится самочинно!
Фу-ты, господи, — промолвишь в смертолюбый лучший день весенний.
Дуня дует в сердце, Пелагея очи пялит,
Александра дышит в спину, — именинника, смеясь, целуют
В аленький цветочек! О, попался я, попался… Времени совсем немного
— Посмотри, черемухи пылают настоящим белым в настоящем.
Но в Новоузенске маки зацвели кровавой рвотой
Узкоглазо в нашем пограничье…
*
На вечну жизнь не посягая,
Стоишь, матерый, истекая,
На палец локоны вия…
Перепелёсая струя
Влечет тебя, но неги нет
Под маревом чумных планет —
Там наркоманы-пареньки
Виются бухтами пеньки,
Чтоб лыко мылилось Россией,
Немыслимого принеси ей,
В таилище ее зайдя,
На смертодудочке зудя.
Серенада
в восточном роде
Семь роз на жилистом стебле
Какой-то Лю приносит Ле.
Но тот сего не замечает,
Как высохший пакетик чая,
Упавший в глубину ведра,
— Туда не попадут ветра,
Что раздувают шум сердечный
На улице самокалечной,
Где фантика прилипший стяг
Из крови павших работяг
За диктатуру диктатур
Расправит музыку в сумбур…
Укройся же петлей, извивом,
Желанием неторопливым,
Лелеемым в сердечке Лю,
И стебель стекляни, молю,
Лактозы гимн лия холодный
На ужас наш богоугодный
*
Стихов надменных хвост павлиний люблю-люблю-люблю,
Как будто детушкам рассказывал про макулатуру и металлолом;
Ведь пионэрия их с гордостью носила по моногородам туда-сюда,
Там труд трудящиеся трудно свой трудили, ославленные армией искусств.
Теперь ОМОН в детей по-волчьи хнычет, многозарядной поводя елдой…
Но хипстеру устав краснознаменный в карман не лезет — там айфон
Худую ягодицу согревает созвездьем лайков фрэндов дорогих,
И сердце сердце манит, манит, манит, неслышимое в шуме мировом…
*
На заливных лугах Тойоту-город возведут для пьяной сборки многотрудной
Седанов золотых, чтоб Вася, мой сосед, им чистил чешую
Курчавой ветошкой, и стеклышки слезил, и проверял, как нежит веерами
Равнину на просвет — и раз, и два, и три — без устали, пока бензина хватит.
Уж тетенька по-песьи семенит, харчей каких-то там пакет баюча, не специально
Красивый джип ее боднет — и за углом знаменьем троекратным
«Вот, блядь, однако, тварь», — лобастый бампер слюдяного цвета
Другой Василий осенит, — всё в чики-поки зарихтуют мне на Блюхера в обед.
Горючий газ на светорасстоянье шнурует дни, и армия на стрельбищах моя
Враздрай патроны тратит за бесплатно. Там, там иной Васек, отбившись от дедов,
Письмо-обиду ладит маме трудно: мол, скоро смежную специальность
За нехуй делать обрету я, мама, — подрывника всемирного разряда…
*
И так мог Сталий Карпович, и эдак, и, со свистом рассекая
По столу указкой, ебнуть связкою ключей, журналом и ладонью!
Не таких еще он гадов, ни на жертву не способных, ни на подвиг,
Из траншеи подымал — во весь рост под пули у Опочки.
А Милица Марковна ни-ни, не повышала… И ручьем вовсю рыдали,
Лишь заглянет в карточку прозрачнооко, — словно в СМЕРШЕ
Голый в гониве стоишь, грибом поганым оседая,
Слизью слезной став, зануди́в ничтожной селезенкой.
Но уж слышалось, как вдалеке сквозняк несильный
Створки начал задвигать над этой хлябью замогильной.
*
Исчезновенье бумажных книг
Произошло не вмиг,
Было вылито столько говна
В отбеленную целлюлозу, на
Колкие кроны, листвы сень
И выше, не какую-то дребедень,
А самовоспламеняющийся ад
Мощностью в миллиард ватт,
И топка разожгла это ничто,
И всё в ней горит, — говорю.
— Да ты что?!!
*
Зыкина-зима прижмется к Волге навзничь,
инда треснет лед, — еще не собиралась
О морозах злополучных на двенадцати застежках…
В прорубь Месяц блёсткою острогой ткнет, чтоб толстолобой
Люде-рыбе поперек народного оркестра задышалось.
В ледяном белье, в стеклянной комбинашке,
с холм-косой она потеет всенародно
До испарины морозной и любовников твердеющих считает:
Это — Виктор-кавторанг, а вот — Серега-баянист
И этот — сам роскошный царь-Валера по снабженью,
хитрый бес, почти что уголовник…
*
Нокия, ты тайн моих хранительница,
Утешительница, щебетунья,
Денежек моих держательница,
Умираешь.
Мошкарой подхваченная Псюхе
Сеть не видит
Кнопку тискую глухую
Ах-ты, ах-ты.
Вот оно пустое
Бессловесное
Батарейкой навзничь запрокинутое
Сердца, сердца
Колготня неугомонная…
Из грудины вынутая.
*
— Ночь-Розанов…
Василь Васильич в шторах
Покойником сомлел в июль-июль,
Он весь
Сговорчив так,
Так говорлив,
О тайнах гробовых
Выспрашивает сумерки дневные, —
Мне гость волшебный тихо говорил.
— Чего ж тебе́ тогда бояться, дядя? —
Прибавил тихо он.
— Я-я один все знаю наперед!
Оно, гляди, твоих рассветов жидких жиже,
Стекая в ночь.
Потом добавил он:
— Платона строчку золотую
Как нежит душу на губах
При поцелуе скором
У лифта вспомни же!
— Не трусь, не трусь,
Я створки придержу…
Николай Кононов
Поэт, прозаик, издатель. Родился в 1958 году в Саратове. Окончил физический факультет Саратовского университета. После переезда в Ленинград — аспирантуру философского факультета ЛГУ. Работал в средней школе, в издательстве «Советский писатель» (Ленинградское отделение). В 1993 году основал издательство «ИНАПресс». Публиковался в журналах «Новое литературное обозрение», «Воздух», «Новый мир», «Знамя», «Зеркало», «Арион», «Октябрь», «Урал», «Критическая масса», Prosōdia, TextOnly и др. Автор 10 книг стихов, нескольких романов, книги новелл. Лауреат премий имени Аполлона Григорьева (за роман «Похороны кузнечика»), Андрея Белого (за книгу стихов «Пилот»), имени Юрия Казакова (за рассказ «Аметисты») и др. Живёт в Санкт-Петербурге.