Литературный онлайн-журнал
Поэзия

гробовщик

что я вообще знаю? сто пятьдесят одно стихотворение
бодлера, несколько десятков зарядов — сводятся к
«смерть всем», несколько рецептов бомб — ни один
не пробован лично, что значат цифры «тринадцать
двенадцать», что значат звёзды, гриппозно, ковид-
но бредящие в залпах лунного сквирта, строящие нам
глазки коровьи.

в книге не сказано
насколько спокоен должен быть тот
кто призывает бурю

что я вообще умею? распускать по слюне гордость
сновидца, комкать взгляд — как бешеные флаги астра-
гала сворачиваются под накликанным искропадом;
умею стоять жертвой василиска на одинокой опухоли
балкона, отламывая мраморные слёзы с щёк и пуская
блинчики по кромке неба, располосованного перчаткой
фредди крюгера.

я — бедный лелиан, вскарабкиваюсь на травинку,
по взбудораженным головкам чертополоха, похот-
ливой щекотке мятлика скачу над пластырями увечий
асфальтных, еле поспевая за проклятьеносной саран-
чой — надкрылья вымазаны кровавыми облаками,
чёрным смогом анархии; мне, кузнечику, об их стрекоте
только мечтать.

как только в родильной дрожи и счастливом мате ночи-
панкухи с наколками ма́сковских спутников шлёпнется
о край горизонта солнце на обдающей радостными позыв-
ными боли огненной пуповине — проснётся трава и вер-
нётся к своей работе: будет сечь камень за то, что из него
строилась тюрьма, кусать шины за то, что развозили
по тюрьмам.

after a while
it lifts up its head
for the grass is living
and the stone is dead

и, лёжа в траве, последней волей своей постановлю
сам себе удобрить траву, кости, не нежившиеся в
объятьях туберкулёза, опустить в ходящую ходуном,
приплясывающую от горячки на отходах землю, и,
может, если будет земле угодно, насекомые солнца-
кооперации и сумрака-конспирации придут гроб разъять,
поднимут меня.

ты пришла поднимать меня, семья жнецов, и в бланке
на новое тело я попрошу крылья — разметать бледно-
патиновое московское утро с виселицами билбордов и
укрывать своих детей самым непроницаемым из ковров
криптографии; и вот иду я в клубящемся ужасе — и у
могилы дежурит свиной херувим — но разрыта она,
пуста, холодна.

окровавле́нными губами лепечут восставшие рекламу
огня, наманикюренным ногтем проводят по сваренному
заживо воздуху — и катятся по тротуару адамовы яблоки
всех представителей городской администрации; в химках
папоротники сплелись в удавки, к шеям автовладельцев
льнут — во гробах будут лепетать они раз в шесть недель:
«зелень, зелень».

quand viendra le matin livide,
tu trouveras ma place vide,
où jusqu’au soir il fera froid

посмотри на меня, человек с лицом как банковский счёт:
мои губы тоже красны, ведь опрокидывал шотами я вашу
кровь, ладони черны, ведь топки — охотницы до угля,
моя радужка белая оттого, что я много смотрел в огонь,
а у тебя нет ни цвета, ни мяса — даже пули жалко на тебя,
ты рассыплешься и от звука, разъест тебя брат мой —
тонкий дымок.

сапожник ходит без сапог, а гробовщика зарыли без
гроба — удостоили кед на проводах, рваных облаков,
сумерек в пятнах джема, и когда в этой про́клятой выси
поднимался дождь — убитый титан с голыми бедрен-
ными костями молний — они прятались в телах тупо-
головых дач, стараясь не видеть во сне рук гробовщика,
отперших почву.

думаешь, просто так рухнул фонарный свет на тебя
посреди обесточенной улицы? с тебя сняли мерку, и
уже к началу рабочей недели ты заплатишь за свой гроб —
он похож будет на телефон, где томишь ты болтливых
анжелу и тома — мы будем читать тебе сказки для малень-
ких угольков, горсток золы, а ты — повторять писклявым
компьютерным голоском.

этот гроб будет зиплоком, этот — придорожной закрытой
стекляшкой, а тебе, привыкшему к креслам чёрной кожи
и позолоченным ручкам, мы дарим гроб, похожий на
собачий ящик — ещё живой, будешь ты лаять и пар из
твоей же пасти осядет на ресницах и стечёт по резиновым
скулам подобием слёз, потому что ты не умеешь плакать,
только скулишь.

на прозрачных весах дождя
опускается, светится ярость.

ветер возносит опилки крошками салюта, а занозы
превращаются в копья — струи огненно-певчей смолы,
которые сам гробовщик раздаёт нам, светясь неистреби-
мой гордостью из-под кожи бумажной; звёзды, стёртые
с карт, раскачиваются в его волосах, и в разъятой двумя
орлиными клювами груди вместо сердца звезда рассвета
обливается плазмой.

лучше самого света, нежнее первого детского дождя,
с самыми выразительными бровями, он просто откроет
глаза — и мусорские сирены в радиусе ста километров
захлебнутся собственным воем и онемеют, а резина
превратится в золото, а золото — в эктоплазму свирепой
полуночи, из которой ткутся призраки, соглядатаи бунта,
насвистывающие клятву.

он был как свет, что дышит в вышине,
на тучах золотых, в лазури ясной;
с предутренней звездою на челе



мир шверн цу хитн а блутигн хас
цу мердер ун ройбер ун арбетерклас

в аллергической пыли луны, в проницаемой грозовой
вате сахарной, в верлибрических гимнах травы, с кольцом
наручника, защёлкнутым в рваном ушном туннеле, в коль-
чуге, выдыхающей яд, под оранжевой робой, с ручным
файерболлом в коробке яндекс-еды, он только сделает
шаг из ямы — и завизжит висельник, и вскочит в поту
московский стрелок.

он будет похож на филинкова — в очках, где наши
мертвецы отражаются живыми, а их сахарные человечки
тают и плавятся, на аллу из «доксы» — каждая из пятнад-
цати мышц, задействованных при улыбке, включает радугу
над горящим бобиком, на женщину с сумочкой, на студента,
плюющего в рыло танку, на того, кто вручил и поджёг мне
«роял фламбе».

отойди и не мешай ему быть богом яростной земли —
не крутись под ногами, пока разносим мы эти гробы,
что похожи на коробки из-под ксерокса, на затопленные
подлодки; и если сам ты не крылатый гонец, не метатель
горючей серы и не снайпер свободной любви — лучшее,
что ты можешь сделать, это выброситься втихую на асфальт
внутреннего уолл-стрита.

да какие здесь сумерки и какое стекло манифеста, если из
икон прыгают фигуры и под колёса лежачими полицейс-
кими! и каких ты ждёшь от меня оправданий? я, блядь, свят,
я, блядь, ангел, который справляет нужду на отрезанные
головы мента, бона и гендира, в мой череп вбит гвоздь,
а кровь на подошвах гуще языка чудищ подводных, слаще
краденого мороженого.



мандельштам и целан были леваками,
а теперь они — «поэты»

лёгкое облачко, первая звёздочка, нет ничего свободней этой
акробатики воздушной с приветливыми дракончиками фай-
еров! школяры сбрасывают пиджаки на пепелище гимназии,
пепел кусается и костерит их — но и он встречает смерть от
струй кока-колы, блазы и перекиси; мальчик поднимет порт-
фель мёртвого мальчика, девочка девочке дарит мотылька
классовой войны.





не зажигай и не гаси
не верь не бойся не проси

вот что такое любовь — это гул заводных созвездий,
это конец июля и росгвардеец, нанизанный на пику
забора; сладкими подгнивающими яблоками кандидаты
на погребение лежат на ступеньках суда и щелбаны раз-
даёт им росистая прохлада — певичка в кафе у дороги
истории; грибной дождик ощупывает на детских площадках
жестяные грибки.

сквозь слёзы незабудочного восторга и свечение ситро
и форплэй неумелый икринок светошумовых гранат
мы расстегнём оружейные чехлы как ширинки и вы-
пустим наружу сновидения, — а вижу я во снах свой
нож и твоё горло, последний хряк, подъедающий жёлуди
забродившие эксплуатации с порога нашего храма — не
время рождаться.

i see blood in my dreams,
a beaten face,
the gas,
the streets,
a screen.

ты, сжавшая носовой платок, когда луч обоюдоострый
свободы вонзился в его плоть — не жмурься, дарлинг,
убивай их за то, что над твоим домом комариной короле-
вой висит чума и сосёт выкипающий пот и крики сквозь сон,
убивай их за то, что в ноздрю твою вдета бирка, к ноге
приделан браслет, а кровью — самой чистой кровью твоей
моют полы.

убивай их за эту зелень и за рыбьи нырки волейбольного
мяча над сеткой, во имя каштановых свечек, раскинувших
руки над проспектом уценённой смерти, убивай их под
знаменем тополиного пуха, утаённого от родаков детского
костра, убивай их бросками бутылок как снежками — нез-
накомых подростков, вытирай из этого города как единицу
из дневника.

убивай, и будем убивать мы, скидывая одежду ненужную
в раскалённую и живую клоаку рабочей недели — пусть
пластик разжиженный бэйджиков льётся им в горло вместо
воды, а детей, рождённых с золотом на губах, мы разорвём
прямо в постелях, а частным зомби — заклинателям элек-
трического тока — выдавим глаза как попыт, печень
съедим сырой.

и сделались град и огонь
смешанные с кровью
и пали на землю

деревья живьём уходят из кладбищенского квартала, мы на
вертолётиках клёна взлетаем под небо: смотри, деньги бо-
льше ничего не купят и не продадут в корабельных скелетах
тц, нам осталось только снести до фундамента, а в фунда-
менты мины замуровать, отводи их гаммельнской песней к
обрыву, угоняй в пизду тачки, а когда и машин не станет —
выжигай землю.





длиной в траву, какая у дождя после лезвия.

Максим Дрёмов

Поэт, критик, редактор. Родился в 1999 году в Симферополе. С 2017 года живёт в Москве. Стихи публиковались в журналах «Воздух», TextOnly, «Здесь», «Флаги», проектах «ГРЁЗА», «Стенограмма», «Солонеба» и др. Лонг-лист премии «Поэзия» (2021), лонг-лист (2020) и шорт-лист (2021) премии Аркадия Драгомощенко, лауреат премии «Цикада» (2021). Автор книги стихов «Луна вода трава» (М.: «АРГО-РИСК», 2020). Редактор и координатор проекта «Метажурнал».

К содержанию Poetica #1