***
не трогай нас
в несбыточном дыму и вонючем смоге
в подкопчённой бане
в свежевыкрашенном подъезде
из-под корок течёт, иссякаясь
кровь — пахнет сыростью
пахнет вспоротой жимолостью
росой божьей
и убогие побеги вербы
вонзаются в спешащие ноги
на той дороге 10 лунных ударов было
10 солнц
все закатились всё пропало
повисло и полощутся
пустые пороги: обломок
падает громко так,
что от вибраций
лавина сходит
не трогай не трогай нас
***
Как чайки, мы приоткрываем плечи горла, чтобы впустить морскую влагу в лёгкие.
Запуская в лабиринты раковины пальцы, лезу не в своё дело; приоткрываю чешуйки жабр, маленькие трёхчастные предплечья у выкинутой морской пыли, пены.
Я натыкаюсь на берегу ступнями глупыми на подкинутые морем предметы и думаю, как хорошо было бы ходить босой хоть час посреди застарелого воздуха. Так пахнут с утра только что политые цветы, поймавшие в свои капканы радиацию солнца.
Рядом копошится чайка — я чувствую, как влажный песок становится более рыхлым от переходов лап, и торчат остроконечные перья-ловушки, закапываясь копьями к ядру земли. Сердце, сердце равнин такое же немыслимое, как моё — никто не видел его, никто не щупал.
Водоросли-змеи давно скинули свои шкуры, и ещё чуть-чуть и я нащупаю говорительный аппарат у входа вод: его скинула женщина с хвостом рыбьим, чешуйки его в муку суши вмешав, а чайки разнесли по пастям в укрома берега.
Я молчу пока, но ветер бьёт всё сильнее под дых, скоро и я заговорю, когда чайкой кинусь на воды планину. И в пальцы мои вода прорастёт — перепонками, натоптышами, я буду парить на поверхности воды.
По щиколоткам бьют волны времени как часы с одной амплитудой, и я сворачиваюсь зёрнышком у дворца земли.
***
Мы проходим мимо училища
смотрящих вниз и дома слепых,
где у тебя выпадали из рук
папки, пластмассовые рептилии,
хлопчатобумажные маски. Всё
валится из рук, мороз, и в воздухе
повисли испарины раскалённой меди,
как будто кто-то за ночь
прикипятился к качелям языком,
и резко оторвал его.
Снег такой — ты его комкай, он
всё равно забудет свою форму.
Надорванные мышцы напряжением
разминают запястье. Ты говоришь,
заря сегодня похожа на розовый
кварц. Я хотела бы прямо сейчас
хоть кусочек его попробовать языком.
Дай мне, дай мне рассвет его, дай
побудку в рань, когда все ещё
не до конца понимают,
куда им идти.
Я умею чувствовать холодные
рассеянные поля снега и мёртвые
вечномерзлотные подолы нашей
Земли, когда я прикасаюсь
губами к мизинцу, он оказывается
вымаранным в прокисшей вишне.
*
Приходи посмотреть на передачи
уставших пальцев: я тебя научу
улавливать мельчайшие интонации,
оттенки ладоней звука.
В раннем утре нет глаз
слипающихся больше и даже
вибраций-отзвуков тишины,
я отрываю руку.
***
Пальцы неоглядного неба опадают сегодня
Сосёт ладонь наша дочь,
прикладываясь к мертвеннице без лица
Бескрайние ноги земли
Так северные порывы под себя сметают
остатки проросших покровов
Выпитые до дна могилы
Дебри пустыни, дебри пустоты
***
я двигаюсь так в темноте
в такт темноте дань темноте
по шипам розы по созвездиям крошек
усыпавших твою кожу
я собираю путь млечный
в дорогу тёплого молока
только что сдёрнутой плёнки
впалых ямочек, запах ребёнка
и сердце в ладонь отдаётся
как толстые корни шиповника
у нашего дома
разобранного на волокна,
как взъерошенный апельсин,
и западают за пазухи щёк его доли
я чувствую так в темноте
ударяясь об у́глы и плечи
знаки препинания — знаки
измученной речи, и снова
ты оказываешься рядом
как никогда. Чувствую,
лампа горит, значит, отку-
да-то снова свет обруша-
ется, и путаются пальцы
в словах. Я пожимаю зна-
комую руку.
***
Подхожу к центру гнезда: листья, перемешанные с перьями, пахнут смолой, и по руке левой бьёт догорающее тепло, скомканный ток. Прохожу под ветвями, напряжёнными канатами, и каждый раз натыкаюсь на стену.
У неё камни взбухшие, как влажные узоры ладони, из детской книги выпуклые картинки, оставленные под сильным дождём лежать неделю-другую.
Ты собираешь волосы, и я, прицепившись к тебе маленьким разведчиком, распутываю твои косы, как венки, и тебе приходится проделывать эту работу заново.
Я жду утра, так же, как и ты: те стрижи, которые поют, как ты говоришь, как пьяные, для меня бьются в закрытые окна.
Остаётся только ветер, который никак не может определиться: холодный сегодня ток или горячий. Посмотри, там солнце ещё высоко? Мне нагревает запястья так, будто я уже давно в кипящей воде.
Все течения обходят тебя стороной, но меня захватывают. Мы стоим в кромешной тьме, ты не можешь найти ключи, и тогда уже я становлюсь твоим проводником, я — это тьма. Это я, я перебирала её густые волосы, проводы, потухшие линии передач, ещё до того момента, как ты проснулась.
Ты говоришь, мои глаза похожи на двух чаек, летающих в море и небе без отчётливой линии горизонта. Я вижу, я чувствую по-другому, сбитым компасом, почти как у птицы — где бы я ни была, я знаю, что нам на юг.
Темнота разряжается, но становится резко гуще, как заготовки пуха в гнезде глухаря, и он несётся со своим слуховым аппаратом сбитым, контуженный, а я стою ровно в самом центре магнитного поля, и жду, пока здесь появится и вода, и ветер, и новые побеги у твоих любимых цветов.
Всё придёт к тому, кто просто умеет ждать,
всё вода тому — тихая лагуна, поглотившая свет и звуки —
Настя Верховенцева
Поэт, прозаик. Родилась в 1997 году в Альметьевске. Студентка Литературного института им. А.М. Горького. Публиковалась в журналах: «Флаги», «Зеркало», «Формаслов», «Волга», «Тонкая среда», в арт-дайджесте «Солонеба», на портале «полутона» и др.