Разговор с камнем

Перевод с польского Андрея Щетникова

Монолог Кассандры

Это я, Кассандра.
А это мой город под пеплом.
А это мой посох и ленты пророчицы.
А это моя голова в сомнениях.

Это правда, я торжествую.
Мой разум — как свет, ударивший в небо.
Только пророки, которым не верили,
обладают такими взглядами.
Только те, кто ошибся настолько,
что всё смогло свершиться так быстро,
как будто их вовсе не было.

Теперь я ясно припоминаю,
как люди, увидев меня, замолкали.
Прерывался смех.
Дети бежали к матери.
Я даже не знала их непостоянных имён.
А та песенка о зелёном листке —
никто её при мне не закончил.

Я их любила.
Но любила их свысока.
Над жизнью.
Из будущего. Где всегда пусто,
и откуда мне было легче видеть смерть.
Я хочу, чтобы мой голос был твёрдым.
Посмотри на себя со звёзд — просила —
посмотри на себя со звёзд.
Они слышали и опускали глаза.

Они жили в жизни.
Несомые великим ветром.
Обречённые.
От рождения в прощальных телах.
Но была в них какая-то влажная надежда,
своим мерцанием наполняющая пламя.
Они знали, что всё это есть мгновение,
и хотя бы одно какое-нибудь
за ним —
вышло по-моему,
только из этого ничего не выйдет.

А это моя ткань, опалённая огнём.
А это мой пророческий хлам.
А это моё перекошенное лицо.
Лицо, которое не знало, что могло быть красивым.

Monolog dla Kasandry

To ja, Ka­san­dra.
A to jest moje mia­sto pod po­pio­łem.
A to jest moja la­ska i wstąż­ki pro­roc­kie.
A to jest moja gło­wa peł­na wąt­pli­wo­ści.

To praw­da, try­um­fu­ję.
Moja ra­cja aż łuną ude­rzy­ła w nie­bo.
Tyl­ko pro­ro­cy, któ­rym się nie wie­rzy,
mają ta­kie wi­do­ki.
Tyl­ko ci, któ­rzy źle za­bra­li się do rze­czy,
i wszyst­ko mo­gło speł­nić się tak szyb­ko,
jak­by nie było ich wca­le.

Wy­raź­nie te­raz przy­po­mi­nam so­bie,
jak lu­dzie, wi­dząc mnie, mil­kli wpół sło­wa.
Rwał się śmiech.
Roz­pa­la­ły się ręce.
Dzie­ci bie­gły do mat­ki.
Na­wet nie zna­łam ich nie­trwa­łych imion.
A ta pio­sen­ka o zie­lo­nym list­ku —
nikt jej nie koń­czył przy mnie.

Ko­cha­łam ich.
Ale ko­cha­łam z wy­so­ka.
Spo­nad ży­cia.
Z przy­szło­ści. Gdzie za­wsze jest pu­sto
i skąd cóż ła­twiej­sze­go jak zo­ba­czyć śmierć.
Żału­ję, że mój głos był twar­dy.
Spójrz­cie na sie­bie z gwiazd — wo­ła­łam —
spójrz­cie na sie­bie z gwiazd.
Sły­sze­li i spusz­cza­li oczy.

Żyli w ży­ciu.
Pod­szy­ci wiel­kim wia­trem.
Prze­są­dze­ni.
Od uro­dze­nia w po­że­gnal­nych cia­łach.
Ale była w nich ja­kaś wil­got­na na­dzie­ja,
wła­sną mi­go­tli­wo­ścią sy­cą­cy się pło­myk.
Oni wie­dzie­li, co to ta­kie­go jest chwi­la,
och bo­daj jed­na ja­ka­kol­wiek
za­nim —
Wy­szło na moje.
tyl­ko że z tego nie wy­ni­ka nic.
A to jest moja szmat­ka ogniem osma­lo­na.
A to są moje pro­roc­kie ru­pie­cie.
A to jest moja wy­krzy­wio­na twarz.
Twarz, któ­ra nie wie­dzia­ła, że mo­gła być pięk­na.

Замышляю мир

Замышляю мир, второе издание,
издание второе, исправленное,
идиотам на смех,
меланхоликам на плач,
лысым на расчёску,
собакам на ботинки.

Глава первая:
Язык Зверей и Растений,
где для каждого вида
есть особый словарь.
Даже простой добрый день,
если обменяться им с рыбой,
тебя, рыбу и всех прочих
оставит живыми.

Эта, давно предугаданная,
вдруг в лавине слов,
импровизация леса!
Эта эпика слов!
Эти афоризмы ежа,
сложенные, когда
мы были уверены,
что нет ничего, кроме снов!
Время (глава вторая)
имеет право вмешательства
во всё — и злое, и доброе.
Вот только те, кто крушит горы,
океанами движет, и кто
присутствует при вращении звёзд,
не будут иметь никакой власти,
как безразличные, с насупленной
душой, как воробей на плече.

Старость — это только мораль
при жизни преступника.
Ах, хорошо быть молодым!
Страдание (глава третья)
не порабощает тела.
Смерть,
когда спишь, приходит.

И тебе приснится,
что даже дышать не надо,
что тишина без дыхания —
это хорошая музыка,
как малая искра,
ты и погаснешь в такт.

Смерть только такая. Больнее было,
когда держал розу в руке,
и больше страха ощутил,
когда лепесток упал на землю.

Мир только такой. Только так
жить. И умирать только так.
А всё иное — это как Бах
временно играл
на пиле.

Obmyślam świat

Ob­my­ślam świat, wy­da­nie dru­gie,
wy­da­nie dru­gie, po­pra­wio­ne,
idio­tom na śmiech,
me­lan­cho­li­kom na płacz,
ły­sym na grze­bień,
psom na buty.

Oto roz­dział:
Mowa Zwie­rząt i Ro­ślin,
gdzie przy każ­dym ga­tun­ku
masz słow­nik od­no­śny.
Na­wet pro­ste dzień do­bry
wy­mie­nio­ne z rybą
cie­bie, rybę i wszyst­kich
przy życu umoc­ni.

Ta, daw­no prze­czu­wa­na,
na­gle w la­wie słów
in­pro­wi­za­cja lasu!
Ta epi­ka słów!
Te afo­ry­zmy jeża
ukła­da­ne gdy
je­ste­śmy prze­ko­na­ni,
że, nic tyl­ko śpi!
Czas (roz­dział dru­gi)
ma pra­wo wtrą­ca­nia się
we wszyst­ko czy to złe, czy do­bre.
Jed­nak­że — ten, co kru­szy góry,
oce­any prze­su­wa i któ­ry
obec­ny jest przy gwiazd krą­że­niu,
nie bę­dzie mieć naj­mniej­szej wła­dzy,
bo zbyt obo­ję­ci, z na­stro­szo­ną
du­szą jak wró­blem na ra­mie­niu

Sta­rość to tyl­ko mo­rał
przy ży­ciu zbrod­nia­rza.
Ach więc wszy­scy mło­dzi!
Cier­pie­nie (roz­dział trze­ci)
cia­ła nie znie­wa­la.
Śmierć,
kie­dy śpisz, przy­cho­dzi.

A śnić be­dziesz,
że wca­le nie trze­ba od­dy­chać,
że ci­sza bez od­de­chu
to nie­zła mu­zy­ka,
je­steś mały jak iskra
i ga­śniesz do tak­tu.

Śmierć tyl­ko taka. Bólu wię­cej
mia­łeś trzy­ma­jąc róże w ręce
i więk­sze czu­łeś prze­ra­że­nie
wi­dząc, że pła­tek spadł na zie­mie.

Świat tyl­ko taki. Tyl­ko tak
żyć. I umie­rać tyl­ko tyle.
A wszyst­ko inne — jest jak Bach
chwi­lo­wo gra­ny
na pile.

Фото большой толпы

На фото большой толпы
моя голова — седьмая,
а может, четвёртая слева,
или двадцатая снизу;

я даже не знаю, какая,
вроде ни та и ни эта,
схожая с остальными,
ни женская, ни мужская;

и особых примет
у неё не отыщешь;

Дух Времени видит всё,
но на неё не смотрит;

моя голова статистична,
для проводов и для стали
так проще всего и глобальней;

и ничего, что любая,
что заменить её можно;

точно её вовсе нет,
как чего-то особого;

может, она — это череп
с кладбища, безымянный,
в самой отличной форме,
разве что уже мёртвый;

словно она там бывала,
моя голова, чужая;

если об этом вспомнить,
в самом глубоком прошлом.

Fotografia tłumu

Na forografii tłumu
moja głowa siódma z kraja,
a może czwarta na lewo
albo dwudziesta od dołu;

moja głowa nie wiem która,
już nie jedna nie jedyna,
już podobna do podobnych,
ni to kobieca ni męska;

znaki, które mi daje,
to znaki szczególne żadne;

może widzi ją Duch Czasu
ale się jej nie przyląda;

moja głowa statystyczna,
co spożywa stal i kable
najspokojniej, najglobalniej;

bez wstydu, że jakakolwiek,
bez rozpaczy, że wymienna;

jakbym wcale jej nie miała
po swojemu i z osobna;

jakby cmentarz odkopano
pełen bezimiennych czaszek
o niezłej zachowalności
pomimo umieralności;

jakby ona już tam była,
moja głowa wszelka, cudza;

gdzie, jeżeli coś wspomina,
to chyba przeszłość głęboką.

Число Пи

Восхитительное число Пи,
три запятая один четыре один.
Все следующие цифры также будут начальными,
пять девять два поскольку они никогда не кончаются.
Не позволяет себя объять шесть пять три пять взглядом,
восемь девять расчётом,
семь девять воображением,
или даже три два три восемь шуткой, или сравнением
четыре шесть с чем-либо ещё
два шесть четыре три на свете.
Самая длинная змея кончается через несколько метров,
так же, хотя и малость длинней, любая змея из сказки.
Хоровод цифр, составляющих число Пи,
не завершается на краю страницы,
умеет продолжиться на столе, по воздуху,
сквозь стену, лист, птичье гнездо, облака, прямо в небо,
сквозь его вздутие и бездонность.
О, какой короткий, прямо мышиный, хвост у кометы!
Какой слабый луч звезды, искривлённый в пространстве!
А вот и два три пятнадцать триста девятнадцать
мой номер телефона размер твоей рубашки
год тысяча девятьсот семьдесят третий шестой этаж
число жителей шестьдесят пять гро́шей
охват бёдер два пальца шарада и код,
в котором мой соловей летает и спит,
просит сохранять спокойствие,
а также земля и небо прейдут,
но не число Пи, нет, не оно,
у него ещё есть свои неплохие пять,
и не просто восемь,
и не последнее семь,
призывая, ах, призывая, праздную вечность
до исчерпания.

Liczba Pi

Po­dzi­wu god­na licz­ba Pi
trzy koma je­den czte­ry je­den.
Wszyst­kie jej dal­sze cy­fry też są po­cząt­ko­we,
pięć dzie­więć dwa po­nie­waż ni­g­dy się nie koń­czy.
Nie po­zwa­la się ob­jąć sześć pięć trzy pięć spoj­rze­niem
osiem dzie­więć ob­li­cze­niem
sie­dem dzie­więć wy­obraź­nią,
a na­wet trzy dwa trzy osiem żar­tem, czy­li po­rów­na­niem
czte­ry sześć do cze­go­kol­wiek
dwa sześć czte­ry trzy na świe­cie.
Naj­dłuż­szy ziem­ski wąż po kil­ku­na­stu me­trach się ury­wa
po­dob­nie, choć tro­chę póź­niej, czy­nią węże ba­jecz­ne.
Ko­ro­wód cyfr skła­da­ją­cych się na licz­bę Pi
nie za­trzy­mu­je się na brze­gu kart­ki,
po­tra­fi cią­gnąc się po sto­le, przez po­wie­trze,
przez mur, liść, gniaz­do pta­sie, chmu­ry, pro­sto w nie­bo,
przez całą nie­ba wzdę­tość i bez­den­ność.
O, jak krót­ki, wprost mysi, jest war­kocz ko­me­ty!
Jak wą­tły pro­mień gwiaz­dy, że za­krzy­wia się w lada prze­strze­ni!
A tu dwa trzy pięt­na­ście trzy­sta dzie­więt­na­ście
mój nu­mer te­le­fo­nu twój nu­mer ko­szu­li
rok ty­siąc dzie­więć­set sie­dem­dzie­sią­ty trze­ci szó­ste pię­tro
ilość miesz­kań­ców sześć­dzie­siąt pięć gro­szy
ob­wód w bio­drach dwa pal­ce sza­ra­da i szyfr,
w któ­rym sło­wicz­ku mój a leć, a piej
oraz upra­sza się za­cho­wać spo­kój,
a tak­że zie­mia i nie­bo prze­mi­ną,
ale nie licz­ba Pi, co to to nie,
ona wciąż swo­je nie­złe jesz­cze pięć,
nie byle ja­kie osiem,
nie­ostat­nie sie­dem,
przy­na­gla­jąc, ach, przy­na­gla­jąc gnu­śną wiecz­ność
do trwa­nia.

Разговор с камнем

Я стучусь в дверь камня.
— Это я, впусти меня.
Хочу войти в твоё нутро,
Осмотреться,
Вскружить тебе голову.

 — Отойди, — говорит камень, —
я плотно замкнут.
Меня разобьют на части,
Но мы будем плотно закрыты.
Меня разотрут в песок,
Но мы никого не впустим.

Я стучусь в дверь камня.
— Это я, впусти меня.
Я пришла из чистого любопытства.
Жизнь для меня — единственная возможность.
Я хочу пройтись по твоей площади,
А потом исследовать лист и каплю воды.
У меня на всё это не так много времени.
Моя смертность должна тебя тронуть.

— Я из камня, — говорит камень, —
и уже потому должен хранить серьёзность.
Отойди.
У меня нет мышц смеха.

Я стучусь в дверь камня.
— Это я, впусти меня.
Я слышала, что в тебе есть большие пустые залы,
Невиданные, понапрасну красивые,
Глухие, без эха или чьих-то шагов.
Признайся, ты сам мало что знаешь об этом.

— Большие пустые залы, — говорит камень, —
но места в них нет.
Красивые, может быть, но вне вкуса
Твоих убогих чувств.
Ты можешь узнать меня, но никогда не познаешь.
Я обращён к тебе всей поверхностью,
И всем нутром я от тебя отвернулся.

Я стучусь в дверь камня.
— Это я, впусти меня.
Я не ищу в тебе убежища на вечность.
Я не несчастна.
Я не бездомна.
В мой мир стоит вернуться.
Я войду и выйду с пустыми руками.
И как доказательство, что я там в самом деле была,
Я не предоставлю ничего, кроме слов,
Которым никто не поверит.

— Ты не войдёшь, — говорит камень, —
тебе не хватает чувства причастности.
Его не заменит никакой смысл.
Пусть даже зрение обострится до всеведения,
Всё бесполезно без чувства причастности.
Ты не войдёшь, у тебя лишь замысел того смысла,
Всего лишь его зародыш, воображение.

Я стучусь в дверь камня.
— Это я, впусти меня.
Я не могу ждать две тысячи веков,
Чтобы попасть под твою крышу.

— Если ты мне не веришь, — говорит камень, —
Обратись к листу, он скажет то же, что и я.
К капле воды, она скажет то же, что и лист.
Наконец, спроси волос со своей головы.
Меня распирает смех, смех, огромный смех,
Которым я не умею смеяться.

Я стучусь в дверь камня.
— Это я, впусти меня.

— У меня нет двери, — говорит камень.

Rozmowa z kamieniem

Pu­kam do drzwi ka­mie­nia.
— To ja, wpuść mnie.
Chcę wejść do two­je­go wnę­trza,
Ro­zej­rzeć się do­ko­ła,
Na­brać cie­bie jak tchu.

— Odejdź — mówi ka­mień —
je­stem szczel­nie za­mknię­ty.
Na­wet roz­bi­te na czę­ści
Bę­dzie­my szczel­nie za­mknię­te.
Na­wet star­te na pia­sek
Nie wpu­ści­my ni­ko­go.

Pu­kam do drzwi ka­mie­nia.
— To ja, wpuść mnie.
przy­cho­dzę z cie­ka­wo­ści czy­stej.
Życie jest dla niej je­dy­na oka­zją.
Za­mie­rzam przejść się po two­im pla­cu,
A po­tem jesz­cze zwie­dzić liść i kro­plę wody.
Nie­wie­le cza­su na to wszyst­ko mam.
Moja śmier­tel­ność po­win­na cię wzru­szyć.

— Je­stem z ka­mie­nia — mówi ka­mień —
i z ko­niecz­no­ści mu­szę za­cho­wać po­wa­gę.
Odejdź stąd.
Nie mam mię­śni śmie­chu.

Pu­kam do drzwi ka­mie­nia.
— To ja, wpuść mnie.
Sły­sza­łam, że są w to­bie wiel­kie pu­ste sale,
Nie oglą­da­ne, pięk­ne nada­rem­nie,
Głu­che, bez echa czy­ich­kol­wiek kro­ków.
Przy­znaj, że sam nie­du­żo o tym wiesz.

— Wiel­kie i pu­ste sale — mówi ka­mień —
ale w nich miej­sca nie ma.
Pięk­ne, być może, ale poza gu­stem
Two­ich ubo­gich zmy­słów.
Mo­żesz mnie po­znać, nie za­znasz mnie ni­g­dy.
Całą po­wierzch­nią zwra­cam się ku to­bie,
A ca­łym wnę­trzem leżę od­wró­co­ny.

Pu­kam do drzwi ka­mie­nia.
— To ja, wpuść mnie.
Nie szu­kam w to­bie przy­tuł­ku na wiecz­ność.
Nie je­stem nie­szczę­śli­wa.
Nie je­stem bez­dom­na.
Mój świat jest wart po­wro­tu.
Wej­dę i wyj­dę z pu­sty­mi rę­ka­mi.
A na do­wód, że by­łam praw­dzi­wie obec­na,
Nie przed­sta­wię ni­cze­go prócz słów,
Któ­rym nikt nie da wia­ry.

— Nie wej­dziesz — mówi ka­mień —
brak ci zmy­słu udzia­łu.
Żaden zmysł nie za­stą­pi ci zmy­słu udzia­łu.
Na­wet wzrok wy­ostrzo­ny aż do wszech­wi­dze­nia
Nie przy­da ci się na nic bez zmy­słu udzia­łu.
Nie wej­dziesz, masz za­le­d­wie za­mysł tego zmy­słu,
Le­d­wie jego za­wią­zek, wy­obraź­nię.

Pu­kam do drzwi ka­mie­nia.
— To ja, wpuść mnie.
Nie mogę cze­kać dwóch ty­się­cy wie­ków
Na wej­ście pod twój dach.

— Je­że­li mi nie wie­rzysz — mówi ka­mień —
zwróć się do li­ścia, po­wie to, co ja.
Do kro­pli wody, po­wie to, co liść.
Na ko­niec spy­taj wło­sa z wła­snej gło­wy.
Śmiech mnie roz­pie­ra, śmiech, ol­brzy­mi śmiech,
Któ­rym śmiać się nie umiem.

Pu­kam do drzwi ka­mie­nia.
— To ja, wpuść mnie.

— Nie mam drzwi — mówi ka­mień.

Перевёл с польского Андрей Щетников

Фото Анны Качмаж

Вислава Шимборская

(Wisława Szymborska, 2 июля 1923, Курник, Польша — 1 февраля 2012, Краков)

Поэтесса, переводчица. Во время немецкой оккупации окончила подпольную польскую школу. В Ягеллонском университете изучала полонистику (родной язык и литературу) параллельно с социологией. Публикуется с 1945 года, первые сборники увидели свет в 1952 и 1954 гг. Первые переводы на русский вышли в конце 1960-х, публиковались в «Иностранной литературе», «Новом мире», антологии «Польские поэты» (1978) и др. Среди её переводчиков Анна Ахматова и Давид Самойлов, Наталья Астафьева и Асар Эппель. Удостоена премий Гёте (1991), им. Гердера (1995), Польского Пен-Клуба (1996). Лауреат Нобелевской премии по литературе (1996).

Андрей Щетников

Поэт, переводчик, педагог, историк точных наук и эпистемолог. Родился в 1963 году в Новосибирске. Окончил физический факультет Новосибирского государственного университета. Автор книг и ряда статей по истории математики, а также работ о естественнонаучных источниках произведений Хлебникова. Переводчик ряда античных математических трактатов. Член редколлегии журнала ΣΧΟΛΗ. Автор более 800 роликов по физике и математике для канала GetAClass. Переводит стихи и прозу с английского, испанского, украинского, польского языков. Живёт в Новосибирске.