Ирина Крупина о своём письме, близких людях, (не)понимании и сверхчитателях-взрослых
Журнал POETICA продолжает цикл интервью с нашими авторами и авторками — мы предлагаем выбрать несколько вопросов об аспектах поэзии и личной практики из заранее заготовленного списка, который будет постоянно дополняться и корректироваться.
Наша сегодняшняя гостья — Ирина Крупина.
— Какой ваш первый текст вы считаете полностью сложившимся и цените до сих пор?
— Я несколько дней назад закончила читать «Одинокий город» Оливии Лэнг и поняла, что в подростковые годы была очень одинока — на грани болезни. Хотя это было именно ею — отчаянной попыткой ухватиться за то, за что в принципе невозможно ухватиться. Кстати, именно Лэнг, кажется, размышляет о том, почему соломинка кажется утопающим тем, что их спасёт. Не знаю, может быть, в сериале каком-то было. Когда ты болен, у тебя неадекватное ощущение действительности. Я тогда много гуляла по своему родному городу, Феодосии. Ходила, слушала музыку, покупала в «Речном» трубочку. Я не знала, куда себя деть, как справиться с тем, что во мне происходит. И так я вдруг написала свой первый взрослый рассказ, назывался он «Незнакомка». О «Незнакомке» Блока я тогда, наверное, не слышала, по крайней мере, название я [как бы] сама придумала — без отсылок. Он был об одинокой девочке, которая встречает такую же одинокую женщину — кажется, она продавала эти трубочки. Кажется, девочка умерла, а продавщица трубочек всю жизнь ходила к ней на могилку. Это не стихотворный текст, но он первый, в котором я нащупала что-то, без чего невозможно стихотворение. По крайней мере, в твой первый поэтический период.
— На какие вопросы вы пытаетесь ответить своими стихами?
— Наверное, я не пытаюсь ответить на вопросы. Я вообще очень скромного мнения о своей способности отвечать на большие вопросы или видеть, каков вообще человек, например. Хотя дотягиваться до каких-то ответов мне, тем не менее, жутко нравится. Когда мне говорят что-то про героя, которого нужно создать, понять и всё такое — да, это касается прозы и драматургии, — я выпадаю из этой жизни. Здесь, наверное, должен быть «жизненный опыт», но он показывает, что бывает вообще абсолютно всё. И типизации, в которых тебе везёт, и ты угадываешь, — скорее, просто заигрывание жизни с тобой. В стихах я пытаюсь пережить ощущение от этого «всё». Хотя я ничего не пытаюсь пережить. Стихи — сильно про боль, поэтому я была бы рада в какой-то момент перестать их писать. Хотя я и так пишу их очень редко.
— Какой, помимо поэзии, у вас круг чтения/изучения культуры?
— Я училась на социолога, сейчас оканчиваю магистратуру философского факультета. То есть это разное социально-гуманитарное чтение, философское. Но я читаю очень медленно, и это меня бесит. Я не могу читать без заметок, закладок, что тоже этот процесс замедляет. «Смотришь в книгу, видишь фигу» — это про меня. Поэтому из меня вряд ли получится человек науки. Будет написано: «Бог умер, но он воскрес», я остановлюсь на первой части предложения, буду два года бегать, всем рассказывать: прикиньте, Бог умер. А что он воскрес — к этому я через несколько лет только буду готова.
У меня крёстная мама проработала в школе учительницей русского, литературы и истории — больше пятидесяти лет. И, конечно же, меня с детства хотели приобщить к великой классике. Но пока дети зачитывались «Мифами и легендами Древней Греции», я дожидалась ухода всех из дома и потихоньку относила книги на помойку. Мне они не нравились. Мне вообще кажется не очень естественным, когда вместо крыш, баз и запрещённых костров ребёнок любит читать.
— Что должен знать/уметь автор, приступая к создаю поэтического текста?
— Ничего. Прочувствовать свою дыру размером с Бога — простите, это и шутка, и правда. Я убеждена, что абсолютно каждый человек может написать крутейшее стихотворение за свою жизнь. И этого, может быть, абсолютно достаточно.
— Насколько исчерпаны возможности силлабо-тонического стиха? И что проще написать: регулярный или свободный поэтический текст?
— Я просто не умею писать в рифму. Вообще никак. Мне кажется, у каждого переживания, смысла есть свой наиболее подходящий приём. Учитывая особенности и ограничения того, кто им пользуется, — автора. Я в какой-то момент начала рисовать, хотя никогда не умела, в школе даже комплексовала. Просто поняла, что текста мне уже недостаточно. И я начала не рассказывать (хотя и в тексте я, наверное, не рассказываю), а показывать. Я смотрю на «Моих бедных, бедных женщин», иллюстрирующих одноимённую поэтическую подборку[1], и думаю: вы сами меня нашли. То есть приём сам тебя находит, если ты, конечно, хоть как-то готов его воспринять, присмотреться к нему.
— Что изменилось в вас как в поэте/поэтессе/поэтике в последнее время?
— Я вдруг осознала, что своё дело должно приносить удовольствие, кайф. Мои тексты —квинтэссенция моих страданий. И мне это в какой-то момент перестало нравиться. В стихах, наверное, по-другому вряд ли будет, а вот проза, наверное, на этом не строится. Я не знаю. Я вдруг захотела создавать героев и смеяться над ними. С сочувствием, но смеяться. Чтобы мне было прикольно. Именно это слово.
— Что вызывает у вас импульс написать текст, как происходит эта работа?
— Этот импульс — сильная-сильная тоска, с которой у меня вряд ли бы получилось жить. Или какая-то строчка или слово, которые сами приходят и заявляют, что эта тоска сейчас появится, но сразу в стихотворении.
— Чувствуете ли вы себя понятым (-ой) / востребованным (-ой) / прочитанным (-ой)? Как вы в целом реагируете на критику (реакции читателей на встречах и в соцсетях)?
— Нет. Я не понята, не востребована и не прочитана. На критику реагирую плохо.
— Сегодня, помимо творческих вузов, немало курсов поэтического письма. Можно ли вообще научиться писать стихи? И что бы вы посоветовали молодым автор_кам?
— Я недавно шутила, что людям, желающим писать стихи, нужно не на курсы, а на воспитание к моей бабушке. Научиться, конечно, можно. Наверное, нужно просто открыть что-то в себе. Во всех нас на самом деле куча боли, гниющих чувств, надежд, никому не нужной нежности. Детских слёз и страхов — это же никуда не ушло, просто у нас сдвинулся фокус внимания. Взрослый человек умеет делать себя счастливым сам. Знает, как это, что для этого нужно. А ребёнок беспомощен. Можно вспомнить об этом ребёнке. И пожалеть его. Или — наоборот, как получится. Но эта вся детская меланхолия сильно надоедает в какой-то момент. Не хочется спекулировать. Хочется чего-то большего.
Нужно просто сказать то, о чём ты никому не говорил.
— Что или кто скрашивает вашу жизнь?
— Мою жизнь скрашивают мои желания. Мне нравится куда-то стремиться и чего-то хотеть. Когда это случается, для меня это настоящее чудо. Я, с одной стороны, очень чувствительная, эмоциональная, психованная, но с другой — у меня с детства, видимо, как защитная реакция, — сильная замороженность. Такая ставрогинская, если я её корректно поняла. Некоторый антропологический минимум — опять же, если я его смысл поняла корректно. Во мне было очень мало чувств. Вернее, их было много, но я их блокировала. А в шестнадцать лет это, конечно, вырвалось из меня. И было тяжело. Я чуть не покончила с собой от того, что пришла к врачу, а она уехала, хотя знала, что я к ней записана. Когда я находила в себе зародыш какого-то чувства, я праздновала, я была так счастлива иметь его, и из-за такого внимания и постоянных вопросов: а я это чувствую, неужели мне правда больно/я действительно скучаю? — оно пугалось и сдувалось. Чувству всё-таки важно в чём-то, какой-то частью — оставаться незамеченным.
И люди, с которыми мы понимаем друг друга, которыми я восхищаюсь, определённо скрашивают мою жизнь. И мои близкие, конечно. Они — вообще самое главное. Особенно когда поддерживают меня. Смеюсь, шутка.
— Дружбой (знакомством, общением) с кем из коллег вы особенно дорожите? Чем этот человек — и/или его тексты — важны для вас (буду благодарен небольшой истории/примеру)?
— Я не хочу говорить, кто эти люди, но это всего несколько человек. Мне немножко легче жить, зная, что они есть в этом мире, и их стихи тоже тут есть. Это что-то детское: когда ты в пять лет оказался в чужом странном обществе, и сквозь слёзы и абсолютную беззащитность разглядываешь такого же испугавшегося мальчика. И вот вы уже знакомитесь.
Может быть, когда-нибудь придёт кто-то ещё.
— Как первая любовь/личные увлечения/важные знакомства повлияли на ваши поэтические тексты? Есть ли у вас сверхчитатель, которому/которой вы адресуете свои тексты?
— Мне в детстве очень нужно было, чтобы какой-нибудь взрослый посадил меня перед собой и спросил: что с тобой вообще происходит? Меня часто ругали в школе за поведение, маму вызывали к завучам, устраивали собрания из-за моего смеха, и вот однажды меня привели к социальному педагогу. Она заварила чай, положила мне пачку салфеток и спросила: что с тобой происходит? И была готова слушать. Как я плакала, господи, как я плакала. Это был восьмой класс. Восьмой «М». Я за все восемь классов пыталась отреветься в её маленьком пластмассовом кабинете семнадцатой школы. Когда я училась в десятом классе, я сильно напилась и ночью позвонила ей. Всё, что я помню, — я через слово вставляла: «Вы понимаете меня?» А потом она умерла. Я рисовала её, ходила к ней на могилу. Мне как-то совсем горько было за неё. Ей было чуть больше сорока, наверное.
У меня были такие взрослые, в которых я пыталась найти внимание, заботу. Учителя, врачи, воспитатели в санаториях. Очень много. И это был уже тот момент, когда разрастающуюся дыру внутри не очень-то можно было заштопать. Мне уже в любом случае одного разговора и одного человека не хватило бы. Поэтому мои стихи — это попытка хотя бы сузить мою внутреннюю дыру. Да, во многом, этот сверхчитатель — все взрослые, которые мне так были нужны.
— Просим привести стихотворение из неопубликованных на нашем портале.
#
вот и пришло то время
когда мы сами немного успокаиваемся
мы хотим сказать то что раньше казалось ложью —
из-за огромного куста чувств
разбухшего в нас
не дающего нам понять что с нами происходит
и останется ли это
больше никаких надежд нет,
и они были бы лишними,
но разбухший куст каких-то странных
цветочков или ягод —
я не разбираюсь —
или разбухших наших ран —
гнойных —
разбухших наших слёз —
взрывающихся, как попкорн или что-то ещё, —
разбухшести боли нашей,
мечты нашей,
любви, до которой мы — это уже ясно — так и не дотянемся —
опавшими листьями,
несорванными плодами,
сломанными веточками,
сухой разбитой почвой —
в нас
навсегда
остаётся.
и никто никогда у нас это не заберёт.
Дата публикации: 08.05.2024
[1] https://licenzapoetica.name/texts/poetry/moi-bednye-bednye-zhenshhiny
Ирина Крупина
Поэт. Родилась в 2001 году в Харькове. После жила в Феодосии. Учится в МГУ им. М.В. Ломоносова, изучает социологию. Публиковалась в журнале «Юность», альманахе «Артикуляция», «Литературной газете», на портале «полутона». Живёт в Москве.