Руслан Комадей
Слон. Реконструкция оставленного
<…>
Небо слишком выгнулось и задело время. «Лучше такая остановка, чем никакая», — сказанул слон и остался стоять.
<…>
Вагоны вздрагивали внутри. Словно не их боялись, а они своего движения. Столпившиеся у вагона провожали не только семью, но и убывающую жару. Она потянется за вагоньим выводком, и снова настанет ветер.
<…>
«Это никакая не Африка», — обернулись слоны посреди себя, потому что рядом не протолкнуться. Только уткнуться соседу в нос.
<…>
Проливное время чувствовалось даже сквозь прутья. Или это тоже было недавно? Или как имя?
<…>
На серой коже отразились прутья. Свет умолк, кожа снова стала стеной.
<…>
«Подожди меня», и топот усилился. Те часы, что считались бездыханными, снова зашумели. Слон спутал их с пылью. Втягивая воздух хоботом, заново встречаешься с землёй.
<…>
Слон с-л: «Людей, которые много разговаривают, нужно ждать». Оно и видно, когда проходит время, они идут молча. Словно окликая обратные стороны — то ли слов, то ли сновидений. Сегодня всё одно, а завтра наступит по той же причине, что и сейчас.
<…>
Продолжается шествие. Тех, кто останавливается, съедают шаги. Некуда убраться с дороги, когда она дана вся. Посреди нее облако или отражение. Все равно не различить ни зги, только мгновение мглы.
<…>
Что же это за местность такая? Ни по себе, ни по уму неизвестно. Только сворачивая в обратную сторону, дорога становится круглой. Как палка.
<…>
Чтобы спать лежа, нужно не бояться. Нужно не ждать. Проходящие поезда мимо Африки намеренно возвращаются мимо. Скоро их найдут вдалеке — оттуда-досюда. В вагонах будут припрятаны новые клетки, т. е. квадраты, чтобы можно было размечать от нуля до Луны длину заключения.
<…>
По любви слон был несказанно рад. Настолько, что глаза закрывались, и опять наступало утро. Впрочем, разницы между сном и тьмой одинаково не было. Она сдавливала любые материи между, и они улетали вверх времени бешеными обратными звездами.
<…>
Слон гордился своей любовью и не боялся смерти. Всё равно она, предполагал он, равна всему остальному. Поэтому можно носить смерть возле ушей, окромя любви, слегка отмахиваясь, как от мошек.
<…>
Вот он и водопой. Все отражения замерли, будто ждали приветствия. Нет, ноги снова зашелестели и растоптали каждого отражающегося. Слон бы и рад обойти встречную поверхность воды, но идти можно было только вперед, насквозь. В момент ему показалось, что он, отразившийся, обмотался вокруг собственных ног и сейчас тихонько возвращается в землю.
<…>
Когда слоны умирают, они слышат друг друга. Слышат даже дальше смерти.
Евгения Суслова
Распознавание золота
Письмо о путешествии
Е.Т.
В этом путешествии понадобится много теплой одежды: становясь поверхностью, она принимает на себя удар происшествия. Нужно взять с собой то, что намертво сшито. Тяжелые объемы форм, в которых живет узнавание. Здесь память, превзойдя себя, раскалывается на части, потому что в силу вступает память. Макеты скульптур и твое их сближение с речью, что слой темного вечера, где можно рассмотреть выход. «Я начинаю догадываться, что зрение — это противоестественное качество времени, а вещество изображения…» Чтение, идущее тобой, превращается в гору и наклоняется ко мне, чтобы создать тень, где меняется внутренняя разметка.
Здесь окно стало символом полноты включения. Ты говоришь, что «по свету зная время», имеет место уподобление. Я, поворачивая голову, вижу тебя перед собой сидящим на стуле. Только что здесь не было никаких предметов. Возможно ли письмо в присутствии адресата – или письмо делает нахождение в одной комнате рассказом о дистанции? Так или иначе, я вижу на столе письмо, мной написанное: я не успела попрощаться. Ты сидишь, подогнанный под свое путешествие, то есть, проще говоря, ворочаешься во сне, но сон этот зорок и заставляет тебя находиться в свете выдержанного дыхания — ты, как птица, поющая дикие биографии несвойственности, «некоторое время наблюдений, как его силуэт подходит к горизонту». Ты смеешься над временем суток, особенно когда приходится писать связь, и ограничиваешь событие временем дня, но сутки только выявляют свою сложность в ответ. Так камера приближается к лицу.
«Я ехал долгим восточным поездом, который уже на втором дне пути словно потерял географическое направление, и перемещался лишь вдоль времени суток». Фильм, действие которого оторвано от оптической машины: разговор происходит в комнате, но камера записывает пейзаж на другом конце города, и город живых становится школой дистанции. Мы избегаем прямых картин. Мы избегаем момента, когда можно покинуть город. Ничего не остается, и ты переписываешь фильм в книгу. В нем ты пишешь, что «если оторопь не заслонит приблизительной жажды истошного любопытства, ты сможешь попытаться найти направление чувства, которое появилось поодаль», поэтому я испрашиваю тебя для разговора, как тогда, когда случайное столкновение вызвало к жизни форму безупречной и беспричинной памяти по имени «я помню тебя — и я тебя помню».
Чтобы научиться непрерывности, опять я требую от тебя рассказа о том, как ты входишь в распознавание золота, но ты, занимая самое темное место в моем мозгу, то есть там, где формы только срастаются и красота становится источником ужаса, снова смеешься, и я отшатываюсь, потому что мост через пески раскален, потому что, если долго смотреть на залив, куда, как я знаю из сна, ты удаляешься, то, как и в другом случае, опять выступают синяки под глазами, потому что ничего нельзя изменить в логике этого путешествия. Поэтому я оставляю вопросы, а ты берешь самое необходимое, и, попадая в структуру распознавания, оборачиваешь ею свое время так, чтобы сменился план предметностей и соединений. Я думала, у тебя в руках цветок, но с другой стороны отчетливо видно, что так раскрывается море. Твоя работа — дышать резкими прозрачными формами, которые ты знаешь как называются, и зрение покрывает все твое тело изнутри, чтобы море могло к тебе приникнуть. На короткий момент все мыслимые оптические приборы сворачивают лепестки своих изображений. Ветер берет твою фигуру на вооружение, растягивает ее, как в плохом кино, превращая шаг в образ нечеловеческого усилия. Нет очертания, чтобы ухватить тебя и в тебе задержаться. Посиди со мной в голове, руки твои видны, как любовь.
Александра Шабатовская
Заметки о «Январской саге» Евгения Туренко
«Январская сага» ЕТ разворачивается на фоне исторических событий «Черного», или «Кровавого января» 1990 года, происходивших в Азербайджанской ССР, сопровождавших агонию и распад СССР. Документальный план реальных событий в саге затушеван исторической образностью — набеги кипчаков (самоназвание половцев), захватчиков на иную, отличную национальную самость. С целью подавления Народного фронта Азербайджана, ставшего во главе азербайджанского национального движения, и спасения власти Коммунистической партии в Азербайджане в ночь с 19 на 20 января Советская армия штурмовала Баку. Ввод войск сопровождался крайней жестокостью. В результате вооруженного конфликта погибло более 100 мирных жителей (131, 137…, в том числе дети) и более 700 человек было ранено. «И кипчатская тьма наползает с Кремля на Подол. / Все обеты похерены. Совести нет. Тишина». В городе было введено чрезвычайное положение, прекратило вещание телевидение, остановили работу фабрики и заводы, возникли перебои с водоснабжением, закрывались продовольственные магазины…
Сага (сказ о событиях) — четко определенный жанр повествования, ограниченный в истории местом (Скандинавия), временем повествования («век саг» 930-1030), специфическими чертами (т.н. «канон саги», положение между фольклором и литературой, сдержанность тона повествования, объективность, бесхитростность, подчеркнутая фактологичность и др.). Историк-медиевист А. Я. Гуревич определяет жанр саги как «специфическое средство фиксации знания о прошлом, как определенный тип социальной памяти, обусловленный неповторимой социально-культурной средой». Например, т.н. Королевские саги – форма, в которой средневековая скандинавская культура давала себе отчет о себе самой и о своем прошлом. В переносном смысле сагой называют произведения, которым присуща некоторая эпичность на уровне стиля, и/или содержания.
В творчестве ЕТ «Январская сага» самый длинный поэтический текст — 61 строка.
Стихотворение открывается обозначением пути через отрицание — «не верблюжьей тропой». Образ двугорбого верблюда повторяется в саге неоднократно, в конце текста проецируясь на небо. В истории Азербайджана верблюды занимают особое место, на протяжении долгого времени они были востребованы для перевозки главных экспортных товаров Баку 3 соли и нефти. Гужевой транспорт и мирную тропу заменяет «бетонка» (разг.) — дорога, покрытая бетонными плитами, первые «бетонки» строились военными ведомствами для перемещения тяжелой техники.
Несвоевременность, безвозвратность, неизбежность — «Не приспела пора, а уже ничего не вернуть» — лейтмотивы повествования. Колоссальная ошибка, исказившая судьбы. Война делает беспредметным, читай — бессмысленным, всё — путь, жизнь, творчество.
В канонической саге соблюдается установка на безличность, в «Январской саге» ярко выраженное субъективное начало, с обращениями — «Не слышь, это гибельно знать!», и субъективными переживаниями «проклятое чувство»…
В стихотворении сплетено несколько исторических контекстов:
· Безымянное время «эпических битв», которое может быть отнесено к истории многих человеческих (на)родов: «эскадрон», «колченогие всадники», «могилы эпических битв»;
· Субъективное время сказителя — «ты теперь позабудь меня», «здесь блажь на корню и больная земля», момент личной потери и разрыва;
· Условно — «время кочевников», язычников— «кипчаки», «княжна», «улусы», «облеченный значеньем хазар»;
· Зимняя Итака, родина и царство скитальца Одиссея, представляющаяся идеальным безвременьем, «На Итаке тепло и вино». «На пороге отчизны святой убеленный старик» (Это О?) /Противопоставляется/ Черно-белому Свердловску, где «заносят снега — в протокол»;
· Время волчицы, жен репрессированных, высланных за 101 километр (здесь «километр» заменен на «версту», возможно чисто из силлабо-тонических причин?);
Все вместе контексты формируют «твое время – это глухонемое кино», где ты — герой фильма, оглушенный ходом истории, не имеющий права голоса. Время относительно, времена примерно одинаковы — «Наяву — это было теперь, это будет — давно…»
«Январская сага» с ее приглушенными образами, размеренной интонацией и тягучим заснеженным ритмом превращается в сквозной диахронический метроном. Для Туренко, который удерживал в памяти разные пласты истории — от посещения в 3-летнем возрасте похорон Сталина до присутствия на взятии Белого дома — вслушивание в большую историю (по-мандельштамовски) — это способ ощутить течение собственного времени, неразъятого между жизнью и поэзией.
Руслан Комадей
Писатель, перформер, исследователь неофициальной советской культуры. Родился в 1990 году на Камчатке, вырос в Челябинске и Нижнем Тагиле. Воспитанник литературной студии «Миръ» (руководитель Евгений Туренко) Автор шести книг. Публиковался в изданиях The Blueprint, «Искусство кино», «Сеанс», «Горький», «Кинопоиск», Colta, «Носорог», «Воздух», «Волга», TextOnly, post(non)fiction и др. Живёт в Москве.
Евгения Суслова
Художница, поэтесса, исследовательница поэтического языка, автор телеграм-канала The School of Letters. Работает с принципами радикальной коммуникации, проектируя экспериментальные ментальные пространства. Автор поэтических книг «Свод масштаба» (2013), «Животное» (2016), «Вода и ответ» (2022). Соучредительница издательства-лаборатории «Красная ласточка». Кандидат филологических наук (диссертация посвящена вопросам языка современной поэзии). Как исследовательница разрабатывает теорию поэтической связи, а также пишет о языковом опыте в медиааналитическом измерении. Публиковалась в таких изданиях, как «Новое литературное обозрение», «Транслит», «Цирк “Олимп”+TV», «Солонеба», «Грёза» и др. Тексты переведены на французский, немецкий, испанский, греческий, английский, китайский и азербайджанский языки. Окончила Школу фотографии и мультимедиа им. А. Родченко (класс «Интерактивные, коммуникационные и смешанные медиа»). Как художница выступает в жанрах интерактивной инсталляции и перформанса, а также работает в сфере техноориентированного театра. Художественные работы были представлены в Музее Вадима Сидура, Музее современного искусства «Гараж», Новом пространстве Театра Наций, музее Bauhaus Dessau и на других площадках. В настоящее время живет в Москве.
Александра Шабатовская
ффилолог, библиотекарь, идеолог, непоэт, исследователь артбука и самиздата, бажововед, уктусский школьник нового поколения, соорганизатор Туренковских чтений (2015, 2016, 2017).