Литературный онлайн-журнал
Лента

…и всё не наговорится

Оборванец Соснора

Назвать Соснору изысканным не поворачивается язык. Он — хулиган, чудесный оборванец, не подчиняющийся никаким установлениям, кроме тех, что вихрились в его бедной больной голове вечного мальчишки, «бешеного щенка» войны, «авторизованного перевода» собственных монструозных снов, которому мерещились фантасмагории куда круче фисгармоний Дали и Лобачевского, по которым он саркастически прошёлся в «Третьей сюите из Книги конца» («Двери закрываются», СПб: Пушкинский фонд, 2001).

Соснора обо всём говорит так, как Бог капнет ему горящей смолой на язык, иногда ледяной каплей арктических воззваний, а после безумия алкогольного умерщвления рассудка с ним осталась и вовсе разве только крупинка самой ядрёной и самой настоящей аттической соли, всё прочее отпало. И если он бьёт куда, то наотмашь, ежели шепчет, то так, что грохочут петербургские ущелья с доходными домами по обеим сторонам. Рисунок его резок и чёток, оттенков почти нет, он работает, как средневековый гравёр, с задором вытравливая кислотой канавки смысла в угрюмом металле.

Потому и невозможная его мучительная речь неприемлема для ленивого уха и конвенционального сознания — на каждом шагу, на каждом повороте книжной страницы он так и шибает по носу то одним неуклюжим выпадом, то другим аляповатым вывертом, а то и серией балаганных хуков и апперкотов нелепостей и погрешностей — но зато каких! — против языковых правил. Аккуратистам и вежливым кабинетным сочинителям вычурных виршей с претензией на то, чтобы было «умно́», до высоты сосноровских малосъедобных вульгаризмов скакать и скакать на разгорячённых табуретах.

Яростный драчун и хриплый одуванчик в одном исхудалом лице или, точнее, сомнамбулический сверчок — таким было первое впечатление, когда слушал его авторское чтение во дворце Белосельких-Белозерских на Невском проспекте в 1993 прекрасном году.

Когда Соснора пишет «Барбитуратами сжигаются сны, / уши висят и шипят, у них гусиные шеи разлук, / климат мембран, физиология ваз…» или «Череп вскрываю, под крышкой извилины губ, — / магма! — и каменеет, защёлкнув на крышке замок и смеюсь, / пробую на язык циан, миндаль не горчит…» или «Не называй. Сказанное громко отодвигает тебя в небытие…», — понимаешь: ничто уже, собственно говоря, не важно: «всё потеряно, всё выпито», иными словами. Изящная словесность может поставлять для развлечения утомлённых цифровым шумом мегатонны розоватой мути в любых жанрах (кроме, как известно, того, что непонятен и потому скучен), а всё мимо. Соснора для юных ленивцев и престарелых сатиров скучен и безобразен, потому что им непонятны его стратегия и его кунштюки, а ему — который всё прекрасно сознавал — и это было по барабану. Так что он сам уготовил себе посмертную читательскую судьбу, имя которой скорое забвение.

Модным ему точно не стать, в отличие от иных баловней, которые — из числа, разумеется, лучших — никоим образом сами успеху не способствовали, а вот ежели кто давал слабину, и не раз, грош таким, простите за категоричность, цена. Увы. Лучше кратковременное забвение, нежели мгновенная восторженность читателей и читательниц по всем губерниям и заморским пределам и столь же мгновенное истощение интереса, и конец метаморфозам.

А если это и не так, и сопящий дурак уже готовит пышущую огнём инвективу по следам, так сказать, сказанного, то и ладно. Вот уже как пятый год Виктор Соснора прогуливается с Константином Вагиновым по смёрзшейся нейронной пыли между космическими грибами, выстреливающими то тут, то там из плазмы ближнего космоса, и всё не наговорится.

Полнота мгновения из Сада детства

о стихах Николая Кононова[1]

Очень немногие авторы обладают счастливой особенностью, которая тут же и делает их эдакими великанами в стране Лилипутии. Их тексты каким-то непредсказуемым образом выбиваются из общей ряби голенастыми дурнями и маячат далеко-далеко — так, что видать их даже из-за горизонта, не меньше! На звучащей простыне, хлопающей за спиной, развёртывается раблезианская гофманиада под управлением моцартианской куколки гоголя, разбушевавшейся в упоительном припадке.

Некоторая барочная избыточность, казалось бы присущая текстам Кононова, на самом деле имеет больше отношения к правде восприятия мира в его неразрывности и стремительном угасании, а точнее, громыхающем всеми древнегреческими именами и древнеримскими литаврами полёте к сияющему где-то-где-там ничтожеству, полёте, жаждущем уничтожения как освобождения, нежели кривляющиеся в дисциплинированной одинаковости аскетичные, академически выверенные партитуры иных скупых на детали авторов.

Мир обрушивается на Кононова, как в детстве, — иногда вихрем и выморочной каруселью гриппозного морока, иногда водопадом счастливого неразличения, что существенно прямо сейчас, в этот самый миг, в этой строке, а что нет: это почти всегда попытка зафиксировать полноту мгновения, шелестящего и щебечущего в дребезжании сияющего вечного сада, Сада детства.

Скажем здесь «с последней прямотой» — это самый младенческий поэт и самый русский в ряду современников с «лица необщим выражением», тянущий родословную от пантеистических наклонностей русской поэзии XIX века в лучших своих образцах и забрасывающий её долгое и невозможное эхо далеко-далеко вперёд, за пределы игрушечной вселенной с пряничными арлекинами, обсыпанными мгновенным конфетти, состарившимся ещё до произнесения — прямо вот тут.

Если мы в текстах каких-то авторов понимаем всё, значит, мы уже обо всём договорились и нам смертельно скучно. А если, напротив, почти ничего — тогда всё ещё впереди, и салюты только завозят в арсеналы. И это, разумеется, авторы примерно того же невообразимого склада и несуразного калибра, как Николай Михайлович Кононов.

На вечну жизнь не посягая,
Стоишь, матерый, истекая…
<…>
на смертодудочке зудя

<…>

Но в Новоузенске маки зацвели кровавой рвотой
Узкоглазо в нашем пограничье…

При том, что вся подборка новых стихов, как бы играючи, демонстрирует его фирменную походочку, пробегающую подушечками пальцев едва ли не по всем регистрам речи и разнообразию стихотворных размеров, безумие современной геростратии не могло не ударить и по нему, не сбить фокус с по-настоящему ценных для него предметов, не швырнуть на бл**ский воздух из оркестровой ямы собственной симфонии и не заставить отплёвываться ошмётками швондерской блевотины.

И так мог Сталий Карпович, и эдак, и, со свистом рассекая
По столу указкой, е**уть связкою ключей, журналом и ладонью!
Не таких еще он гадов, ни на жертву не способных, ни на подвиг,
Из траншеи подымал — во весь рост под пули у Опочки.


[1] https://licenzapoetica.name/texts/poetry/belym-v-nastojashhem

дата публикации: 10.01.2024

Канат Омар

Поэт, эссеист, режиссёр. Родился в 1971 году в Павлодарской области. Окончил Санкт-Петербургскую Академию культуры по специальности режиссер кино. Автор шести книг стихов. Публиковался в журналах «Воздух», «Цирк “Олимп”+TV», TextOnly, «Носорог», «Арион», «Парадигма», «Волга», «Дактиль», «Двоеточие», «Лиterraтура», «Новая Юность», «Простор», «Аполлинарий», альманахе «Артикуляция» и др. Участник антологий «Явь и сны: Новая поэзия Казахстана», «Освобождённый Улисс», «Современный русский свободный стих», Антологии анонимных текстов и др. Тексты переведены на английский, испанский, казахский, китайский, немецкий, португальский, сербский и французский языки. Победитель Международного конкурса, проводившегося Фондом CEC ArtsLink, Международного литературного конкурса Novellasia и др. Соредактор полилингвистического журнала ANGIME. Больше 20 лет создает документальные фильмы и телевизионные программы в познавательном жанре. Живет в Астане.