Гейдельбергский человек
Ozolnieki: Literature Without Borders, 2024
Стихи Виталия Лехциера из книги «Гейдельбергский человек»
Александр Житенёв
критик, литературовед
Стихи Виталия Лехциера из «Гейдельбергского человека» — взвешенные, сложные и прямолинейные — по своему устройству сродни навигационному прибору: они уточняют позицию субъекта, но не в пространстве, а в системе этических координат. Сложная скоординированность голосов чётко показывает, что происходит с обществом, с языками времени, с культурой. Стремление создать широкую рамку для разговора о современности не сводит его к поиску параллелей; важнее способность каждого подобранного «ключа» навести слово на фокус. В этом фокусе обычно оказываются совесть, (не)способность поступить определенным образом, последовательность в суждениях, решениях и оценках. В разрушенном поле публичного диалога такие стихи важны как пример того, что иногда сохранить достоинство важнее, чем сохранить себя. Время, к которому Лехциер апеллирует, несомненно, расставит всё по местам, и голос поэта-свидетеля, даже когда социальная повестка полностью изменится, не утратит ни убедительности, ни силы, ни полноты.
Денис Ларионов
поэт, прозаик, критик
Сначала я узнал Виталия Лехциера как поэта, внимательно, но не без иронии вглядывающегося в постсоветский хаос жалоб, просьб и предложений (так называлась первая книга поэта, вышедшая в начале двухтысячных). За скрупулезно воссозданным жизненным миром университетского преподавателя, фланера, наблюдателя, наконец, мужа и отца, виделся необычный для русскоязычной поэзии подход к реальности: интенсивный в каждой конкретной точке, но не претендующий на подавляющую глубину, которая запросто может оказаться небезопасной фикцией. Поэт включается в разнообразные социальные контексты, но в то же время держится от них на дистанции, как подобает исследователю и философу.
В 2010-х годах поэтика Виталия Лехциера меняется. Почувствовав кардинальные изменения в культурной и политической атмосфере, он одним из первых обращается к документальной (или документалистской) поэзии, где документность — не просто способ слегка подновить лирическое высказывание, но основа эстетической конвенции и этического пакта, заключенных между интеллектуалом и обществом. Нельзя сказать, что это взаимодействие закончилось успехом, но со стороны поэта работа была выполнена безупречно. Лехциер не только описал запутанную и трагическую историю собственной семьи, но и ввел в современный поэзию темы, вернее, тематические рамки, которые до этого в ней были практически непредставимы (феноменология опыта болезни, медицинская антропология или антропология свидетеля). При этом, Лехциер никогда не оставался только исследователем, в его поэзии достаточно страсти к познанию мира, эмпатии к другому и непримиримости к тому/чему, кто/что посягает на человеческое достоинство.
Важно сказать и о критических — в самом широком смысле — текстах Лехциера, собранных в небольшой книге «Поэзия и ее иное», представляющей оригинальный взгляд на то, чем является поэтическое высказывание сегодня. Свободно оперируя сложнейшими философскими подходами и отлично ориентируясь в современной поэзии (особенно в ее «речевой» ипостаси), Лехциер описывает совершенно новый поэтический субъект, который он называет «ситуативным», так как он предполагает отход от «индивидуации за счет “чужих слов”» в пользу «этико-антропологической максимы трансцендирования к другим голосам как таковым». После выхода книги мне посчастливилось откликнуться на нее небольшой рецензией, ссылку на которую, чтобы не повторяться, я оставлю здесь.
Канат Омар
поэт
Нельзя не упомянуть одно из отличительных свойств поэзии Виталия Лехциера — мелькающие в сумасшедшем круговороте событий и предметов, которые напрочь отказываются делиться очевидными связями, а зачастую и вовсе ставят под сомнение контекст сосуществования текста.
слух настраивается на другие частоты
те, кто за нами
побегут по коридорчикам эволюции
на новые кладбища
кладези палеоантропологии
в горловые мешочки
положенные «т» и «к»
различимы
анатомия подчинена желанию
выговориться
<…>
мы видим мозг, но не функции
слова цепляются
хитрыми транскрипциями за опыт
забрасывают нейросети
пассатижи выдирают моторную кору
достигая пика членораздельности
Цитата из текста, давшего название книге. Остальные не менее выразительны, в том числе благодаря лексике, выдающей в авторе человека, для кого академический дискурс — родная речь.
Особого разговора заслуживают тексты с аллюзиями на пандемию и реалии последних лет. Но это уже выходит далеко за пределы возможностей краткого высказывания об одном из любимых и оригинальных современных авторов — Виталии Лехциере.
Елена Иваненко
философ, редактор
«Гейдельбергский человек» Виталия Лехциера — книга о застигнутом врасплох. Само название работает как антропологическая рамка. Homo heidelbergensis — промежуточная фигура, существо между формами, состояниями, бывшим и ещё не оформившимся.
Эти стихи невозможно назвать «лирикой переживания» в привычном смысле. Человек отражается сразу на нескольких поверхностях: биологической, исторической, этической, политической, медицинской, семейной… Он не собран в устойчивый гуманистический образ, но и не распался окончательно.
Мне кажется, сила этой книги в том, что она не объясняет опыт. Она ловит момент, когда человек находится внутри события, истории, утраты, семейного архива… Что остается от человека, когда привычные языки больше не дают ответа? Возможно, поэтому книга Лехциера так точно попадает в наше время.
Татьяна Риздвенко
поэт, прозаик, эссеист
Социологический, «научно-нейтральный», безэмоциональный тон большинства текстов создает ощущение хроники апокалипсиса. Проблематика обширна: медицина — сфера научных интересов автора, литература, искусство — область его личных пристрастий, опыт путешествий, общественное, дружеское, семейное соединяются в сложное бесшовное полифоническое полотно.
Читая книгу, я слышу голос автора, его интонации. Книга становится своеобразным документом эпохи, захватывая своей музыкой, прирастает новыми смыслами и оттенками при каждом новом прочтении.
Татьяна Губанова
поэт, педагог
2024 год. Во время ковида мир осознал бессилие перед собой («и сделал вывод о том, что нужно жить дружно» — так мечталось). Я в 56-дневном педагогическом отпуске. Лежу на Волге и ожидаю, что снова откроют границы. Я в волжском гедонизме. С книгой Виталия Лехциера, которая уж точно не про гедонизм, но определенно про мир в этом мире.
Перелистываю страницы «Гельдейбергского человека» и понимаю, что совсем скоро будет что-то правильное для всех нас. Скоро все сделают правильные выводы. Умные люди выучат иностранные языки и прочитают Фуко, а затем станут добрее. Будут работать и для семей, и для личных радостей, и на благо общему делу. Родят умных детей и будут заботиться о здоровье детей не своих. Скоро каждый, кто хочет, сможет взять билет до Римини или Хайфы подышать воздухом, а воздух в Самаре будет ощущаться не менее свежим…
Я верю, что именно об этом болела ваша душа, дорогой Виталий Леонидович, когда вы писали каждую строку каждого текста своей книги. Моя тоже об этом болит. Спасибо вам большое за единственное рациональное на сегодня спасение — честный скальпель вашего слова.
Юлия Подлубнова
поэтесса, филолог
Лехциер активно пользуется приёмами монтажа, включая в тексты фрагменты документов — от выступлений спикеров на научных ивентах до сообщений в чатах и материалов из семейного архива. По факту все эти веерные переключения регистров речи, динамические сцепки дискурсов, нарочитая их диалогизация так или иначе обозначают главное: конфликт субъектного, пытающегося во что бы то ни стало сохранить себя в мире, где безопасное пространство — только личная память, и того, что пытается трансформировать/уничтожить его извне — в виде отдельных, преисполненных агрессии, элементов физической реальности и непрекращающегося информационного шума.
Мария Малиновская
поэт, переводчик, редактор
В большинстве стихотворений используется настоящее время — и сообщаемое приобретает достоверность факта, будь это реальное событие или чистая выдумка. Лехциер мастерски играет с достоверностью, нередко доводя свои репортажи до абсурда, но никогда не фальшивя: «газетная карикатура / открывает общественную дискуссию», «корова бежит по елшанскому белемниту», «буддийские ламы / готовы примкнуть / к вызывающим дождь». Реже, но тоже с заметной частотой встречаются назывные предложения («ритуальные одежды и камлания / ползучий переворот спецслужб») и инфинитивные («читать глазами, а не губами»). Они дополняют картину, но вместе с тем создают разрывы, запинки и паузы.
Кроме того, автор умело смешивает регистры речи, обнажая беспомощность каждого: «дающееся тяжело объявляет флешмоб отставаний / лютой второстепенности, газетных передовиц / никчёмной вторичности, промотанного наследства». Здесь он следует за концептуалистами, играя фрагментами узнаваемого языка и придавая наукообразное звучание обыденной, поэтической и/или бюрократической речи, но и продвигается дальше, потому что содержание в какой-то момент разламывает отведённые для него рамки, действительность перевешивает известные формы её фиксации, даже документирование, и проявляется там, где они оказываются бессильны.
Андраник Антонян
поэт
Труднее всего писать о том, что лежит на поверхности и при этом обладает предельной конкретностью. В этом смысле «Гейдельбергский человек» строго феноменологичен. И, как любой феноменологический текст, тексты книги Виталия Лехциера позиционно разомкнуты. Они не герметичны, не стремятся дать последнего ответа, не пытаются высказать что-либо за кого-то другого, они сами — приглашают к высказыванию, к соучастию мышления: «жертв пандемии / не найдёшь на страницах / мемуаров и романов / грипп — не война / колебания аффекта / при виде орудия казни / узнавание склеивает / сообщество, вовлекает / в барачное барокко».
Владимир Коркунов
поэт, критик, редактор
Я пишу эту заметку не как критику, а как эссе, посвящённое Виталию Лехциеру, чья книга «Гейдельбергский человек» становится поводом к этим словам. Мне важно подчеркнуть ту роль, которую Виталий и его поэзия играют для нас. Современная актуальная самарская поэзия обязана ему не меньше, чем Александру Уланову и другим коллегам, передавшим себя литературе. Порой — без остатка.
Фигура может быть смыслообразующей. Может быть притяжением. Не конкретное место в городе или окрестностях, даже не слово: человек становится местом силы. Не конкретный текст Андрея Таврова или Шамшада Абдуллаева вели за собой, не условная площадь, роща или памятник. А личность в совокупности, процеживая сквозь себя и слова, и объекты ландшафта. Для Самары такой фигурой является и Виталий Лехциер. Не только для Самары, если учесть, как сильно он повлиял на русскоязычную документальную поэзию.
Думаю, тут можно говорить о преемственности поколений. От приезда в Самару классиков неподцензурной литературы — Всеволода Некрасова, Геннадия Айги, Д. А. Пригова и других — к сегодняшнему дню. Пронести импульс, заключённый в людях, не разорвать связь — сложнейшая задача. Особенно в нашем дискретном мире.
Именно Виталий возродил «Цирк “Олимп”+TV» и вывел его на федеральный уровень, перенося память о тексте — в текстах — к тем, кто приходит в литературу. Помню фестиваль «Поэтическая логоцентрика», на котором сошлись сразу несколько поколений: от Александра Уланова, Сергея Лейбграда из Самары, до Александра Скидана, Алексея Масалова, Михаила Бордуновского из Москвы — и многих молодых самарских поэтов. Теперь я воспринимаю фестиваль как передачу эстафетной палочки. Которая возникнет в чьих-то руках, когда-то — пусть даже спустя грозы и катастрофы — через голоса, соприкосновения, глубинную память. Она движется от того приезда Некрасова и Айги, от медиатора, вдохновителя той встречи Виталия Лехциера.
Письмо Виталия Лехциера преодолевало многие трансформации. Я видел в его ранних текстах оммажи к приговскому концептуализму, приправленные абсолютно специфичной самарской то ли иронией, то ли айдентикой. Как ярко в его тексты врывался опыт болезни, когда тело болело будто бы вместе со страной: со страной выздоравливало и со страной умирало! Эта стяжка — важнейшая в поэтике Лехциера, ибо болеем мы всеми собой, всем миром. Но всё же подлинный голос он обрёл в документальной поэзии и её соединении с собственным лирическим дискретным миром. Я бы назвал его метод пост-гулаговским, вспоминая Шаламова, который считал вершиной литературы документ. Но документ не должен довлеть, свидетельство, голос информанта — лишь элементы поэтического микрокосма, или суперидеи, когда голоса/травмы, присвоенные поэтом, возгоняются в алхимической колбе книги. Только этим соприкосновение с чужим и можно оправдать.
Лучшая docupoetry — хор маленьких достоевских, каждый из которых когда-то вырвался из великого пятикнижия и бродит по свету, а порой и по нам. Почти каждое docupoetry — большое или малое преступление (в прямом или косвенном виде), когда мы наказываем себя, читая или собирая эти истории. Документальная поэзия — незаживающая язва, анамнез, который поэт ставит в течение всей жизни; и я думаю, что все документальные поэты были бы счастливы, если бы их жанр исчез, если бы не оставалось разломов бытия, которые нужно расковырять до крови, чтобы услышать голос Другого.
Виталий Лехциер с удивительной точностью вкрапляет голоса в свои тексты, делает их частью своего «сдвинутого» мира — как в магическом реализме, только состоящем из разрушительной магии будней. Поэтому его «Гейдельбергский человек» бьёт наотмашь, становясь гимном маленького человека, погребённого под обломками/стенами обстоятельств. На чей хребет садятся все бабочки мира, но он держит, потому что не может не держать. Потому что с переломом развалятся последние основы бытия. Суперклей не может срастить раны — только выставить на всеобщее обозрение засахаренное, почти янтарное насекомое забранной жизни, забавно блестящее на солнце.
Думаю, значение поэзии и культуртрегерского влияния, исследовательской и педагогической работы Виталия Лехциера будет нарастать. Не без его безусловной поддержки раскрылся талант Марии Малиновской, чья «Каймания» в своё время перевернула отечественную docupoetry. Не без его влияния Катя Сим начала проект «Дно поэзии». Школа «Цирк “Олимп”+TV» и Алексея Масалова показала, какой может быть глубокая филологическая критика — а это именно то направление, которое разрабатывает Виталий. Примеров куда больше (то же участие Виталия в моей судьбе, но я рад, что могу больше говорить о других). Это тот вклад, который прорастает в нас, который остаётся и к которому каждый из нас должен стремиться.
Элина Лехциер
прозаик
Название книги напоминает, что гейдельбергский человек всегда был охотником, собирателем. Виталий Лехциер собирает своего человека по частям, уликам эпохи. Склеивает образы из интервью, лекций, отчётов, семейных архивов, медицинских и научных документов как некий коллаж или музейную экспозицию.
Он документирует остатки человеческого существа в контексте разных катастроф, намеренно выделяет прямую речь курсивом, чтобы обозначить чье-либо подлинное высказывание. Вписать гейдельбергского человека в новый виток истории.
Поскольку сам Лехциер является профессором философии, его «слух настраивается на особые частоты». Семейная история передана в историческом контексте. Например, текст о картине неизвестного художника, которая висела в доме Виталия много лет.
всё внимание захватывают цветы и фрукты
на переднем плане, густые мазки
/в детстве ты отщипывал краску/
насыщенный колорит на тёмном фоне
праздничная эстетика русского импрессионизма
Загадка происхождения рассказана на фоне событий гражданской войны, истории его дедушки, Семёна Готлиба, отсидевшего в Карлаге и реабилитированного в 54-ом.
Я сопереживаю вместе с автором, стараюсь прислушаться. Мне кажется, он даёт условную инструкцию к действиям, надежду, пусть и собранную из множества голосов.
В публикации использованы фрагменты рецензий на книгу Виталия Лехциера из журнала «Воздух».
Дата публикации 24.07.2026
Виталий Лехциер
Поэт, литературный критик, соредактор литературно-аналитического портала «Цирк “Олимп”+TV» (2011-2022), социальный исследователь. Родился в 1970 году. Доктор философских наук, профессор. Работает в Самарском национальном исследовательском университете им. С. П. Королева. Автор восьми поэтических книг (в том числе «Своим ходом: после очевидцев», 2019; и «Гейдельбергский человек», 2024), а также семи монографий (в том числе «Поэзия и ее иное…», 2020). Лауреат Премии Андрея Белого (2019). Стихи переведены на английский, а научные исследования — на английский, испанский и болгарский языки. Живёт в Самаре.