Литературный онлайн-журнал
Автопортрет в Гончаровском парке
Лента

Тёмно-синее, золотое. Последние Силы

ТЁМНО-СИНЕЕ, ЗОЛОТОЕ

Здесь мы не встретим ни одной напрасной заглавной буквы. Поиск приводит к ошибке: не будем искать. Присмотримся к паломнической череде, выносу тёмно-синих наград на круглой площади Деревьев, где я замер, не в силах отвлечь & остановить их. Воспользуемся музыкой. Вытянем ей все жилы. Устроим так, чтобы она потерялась. Мне одному нелегко подниматься к собственной Зависти & Обиде, пусть она мучается тоже.

Хозяева этих мест, врачи и держатели акций Этих Мест, канатоходцы, застрявшие внутри маскарада, и прочие неравнодушные, не-проходящие-мимо, оставались здесь, пока мы проходили мимо. Плёнка головной боли делала нас невидимками. Нужно было зайти в каждую арку, встреченную на пути, в каждый пробитый двор: иначе, как и было обещано, нас ждали десятилетья несчастий.

Всем известно. Мы встретили вокзал, полный вооруженных сил, расположенных в разных его частях; среди них с причитаниями шатался Виновный Во Всём. Налитые чёрной водой, вооруженные силы сдали его: все сдали его, все ждут, чтобы его сгноили, чтобы он, как Совершенно Мёртвый растёкся по задохнувшейся почве Урала, виновный, как и другие Виновные Во Всём, во всём. Мы проверим Повтор, терять нечего: я уже всё выдал & всё видал.

Мы проходили, минуя перевалочные арки, к вокзалу: нас не трогала ничья боль, ничьё электричество. В процессиях на наши непокрытые головы опускали лёгкие тёмные жезлы. Трудно припомнить. Я уже отдалён от почвы, которая сообщала государственные известия, приглашала явиться сатиров & нечестивцев. Едва удаётся вспомнить тоннели, арки & деревянные мечи: всё, чем жила процессия, уже не под силу. Нужно сойти, постоять в одном из тёмно-синих наградных дворов, в пятне тёмно-синей крови, среди ветвей & оград, где отдалена и никем не тронута отдалённая & нетронутая дверь. У нас есть четверть часа на всё, что царствует здесь. После подадут газ.

Три-четыре поворота, и мы выйдем к непогребённому неподалеку Кадавру с надорванным ртом. Во дворах колыхается тёмно-синяя тьма, как внутри музыкальной шкатулки: снова и снова заводит свои простые мелодии. Падает снег, ждёт, пока его обезглавят. С мыса Уничтожения налетает ветер. Три-четыре дома ещё населены прокажёнными. Остальные пусты.

Он лежит, весь надорван, и с надорванным ртом: нам ничего не стоит пройти насквозь это мясо, которое мучалось & воплощалось ежечасно, пока не воплотилось & теперь ещё несколько ночей пролежит, занимая собою дворы. Я отдалён, едва различаю обстоятельства нашей прогулки. Мягкий, как мыло, он ещё долго всеми своими частями продавался в оптиках & аптеках, Кадавр.

Подают газ. Вокзал, ночной, бесчувственный, после предотвращённой войны, без палачей & зачинщиков, вокзал, вооруженные силы в сырых камуфляжах, им не хватало Этого Места и они отправились изумляться, вокзал, которой долгое время провёл в одиночестве среди мертвецов & несчастных. Никого не было рядом & не было дома. Шёл снег.

Под перевёрнутым камнем нам темно блестят заторможенные & слабые сердца. Нет обмена на золото. В лесу, окружившем город, трубит электричество. Не на что обменять слабые & волнующиеся сердца Этих Мест: их окунули в кровь, их зубцы отравлены. Наградные ленты за тобой волочатся & призраки, мертвецы и несчастные угольного вокзала, заставшие Приземленье Планет. Нас обманули, погрелись за счёт нашего слабого сердца. Все соучастники. Все будут сокращены.

Следует наслаждаться. Следует этим удовлетвориться. Прокажённый процеженный воздух. Не пройти таможню: около мыса Уничтожения застопорены вагоны и такие как мы, Виновные Во Всём, сходят собственными путями, в собственных коронах навстречу быстрому снегу. Они, такие как мы, из осаждённого города, усеянного глазами, на мысе Уничтожения остаются в песке, и я жду сигнала отхода. На мысе Уничтожения встретить меня невозможно. Я ещё не закончил.

Выдуманы ангелы-почтальоны & Соответствия недействительны. На земле, презираемой за то, во что она превратилась, заговор выпаривают, как соль: я остался, хочу приманить поближе свою беззубую кровь. Она не выдерживает прямого взгляда, дёснами перемалывает Слабое сердце. Нередки повторы. Слабого сердца преданная & презираемая земля всюду поблизости и никогда вдали, и на древке в центре земли извивается подыхающий флаг Известий. Я здесь, значит, говорю изнутри ловушки.

Как известить вас, не ангелом-ли-почтальоном, о стеклянном песке, населившем всю эту преданную & презираемую землю, да так, чтобы не повториться? Нам ни встретиться, ни проститься & не повториться, мы внутри ловушки, несовершенного & неразрешённого времени, зря мы вернулись.

Земля, где никого нет, и даже человеческая музыка застывает на подлёте, не в силах пробить преграду; Земля, чтобы выскользнуть к ней & остаться: нас печалят События, нам дозволено остаться на Земле, где События прекращены, на серо-сиреневом мху, как и прежде. Белёные белые стены & белое облако, обезглавившее вершину. Мы остаёмся, как свет Нанесённых Обид. Всё расцветает и длится, и никак не может погибнуть среди громадных Событий.

В Опрокинутом городе жалкое Всё Вокруг, в нём воздушные силы, шары & львиные непрестанные шествия & льды & связи, продолженные в мокром воздухе, где умирает и никак, сволочь, не может Умереть он, который был & остаётся & останется мною. Изнутри ловушки, откуда нельзя говорить, говорить. Её Тяготение поедает. Мы отпустим Известие путём контрабанды, нет выдачи из Опрокинутого города за рекой. Ночь надламывается посередине & в облике ангела-почтальона, Полоски света из-за двери выскальзывает Известие: оно будет рушиться и теряться в лесу, окружившем Опрокинутый город & Землю, где никого нет & Другие поля, Общие, с которыми мы, по своему неродству, не имеем дел.

Мы засыпали в каждом встреченном нами снеге & мы засыпали во всех троллейбусах, встреченных нами & выходили путями процессий к вокзалу & всюду, всюду вокруг начинался снег. Все они, которые были нами, выставляли на улицы телефонные вышки & всё вокруг пыталось наладить связь, но не пробивалось Обратно Отсюда, поэтому не было в застеклённых проездах проезда. Потом от пристани откалывался человек и уходил по льду путями последних процессий. В каких неживых Землях, среди каких скважин запали в нас эти картины? Какие звери нас сопровождали? Я хотел узнать, дозвониться тебе, который был мною, на Другие поля – но никто не ответил.

январь-февраль 2024


ПОСЛЕДНИЕ СИЛЫ

А.

В степных стеклянных опороченных дворцах & внутри других обстоятельств, полные собственными скелетами мы двигали собственные тела по Иглам и полям соответствий. В марте начался дождь, закончившись в мае. Мы (я) хотели спать. Мы спали. Разглядывали чёрно-белые зёрна на фотографиях, ничего не искали и удовлетворялись только бедным театром, бедной поэзией. Бедной, отекающей поэзией. Документальной съёмкой, лишённой вожделения. То есть аэрофотосъёмкой. Тенями. Рефлексами.

Мы ждали доброго слова — когда оно явится, семеня, как зверь-спутник Доброго человека. Перерыва, отсрочки. Везде шёл дым, прибитый дождём к земле. Мы надеялись, что нас накормят, дадут простую работу. Мы ждали. Не вели хронику. Не писали дневников. Не свидетельствовали. Невнимательно жили. Стояли на омрачённых & опороченных фотоснимках, склоняя головы, догадываясь, что главное в искусстве — сокращать. И были сокращены.

Как мы определили ранее, берег пуст. Шёлковые ленты припоминания треплются на сетях & оградах. Уйти, оставить берег пустым: прилив его сократит. Нужно отметить, что писать нелегко, но на бумаге отрадно оставлять эти следы, этот почерк. Куда мы двинемся следами прежних граждан Этих Мест? Следами этого почерка?
·

Из Константиноса Кавафиса

…на исходе города, которого больше нет,
в низком кафе, на исходе последнего
дня города, которого больше нет,
мы пили кофе, прислушиваясь к голосам
за неплотно прикрытой дверью на кухню
и постукиванию фарфора,
и плеску воды. И незнакомка
приоткрывала красные губы над бокалом,
здесь, в низком кафе, где никто-никому-незнакомец,
на исходе последнего дня, когда мы поставили
пустые чашки на стол, покинутый нами,
последними нами из тех, которых больше нет
·
Остывшие материалы: каждый предмет, и каждый из каждых предметов немного сдвинут с положенного места. Железо. Умная смерть вещей в облаках сухоцветов, в перечнях и счетах, купюрах. Беглые белые облака. Прочие фрагменты, оставленные нам в назидание. Чешуйки слепого зверя, одолевшего Необходимость, всё объяснившегося и доказавшего. У него, как и у всех зверей Этих Мест, вынуты глаза. Рыбы тоже двигаются наощупь. Работа, которую невозможно преодолеть (можно только обвести вокруг пальца), двигается наощупь. Может, она сама собой завершится, как кино.

Цветут деревья, солнце заполняет парк, всё клином сходится на Этих Местах, но облегчения уже не приносит, оставаясь прежним. Мир больше ничего не может утолить. Он двигается по инерции: орбитами прудов и парков, даровой гравитацией. Вслед за чужим почерком или вопреки ему. Что ведёт этот мир, которого почти нет, по орбитам, которых нет? Матовое солнце готовит Последние Силы: они иссякли так быстро, разве мы могли этого ожидать? То, что питалось само собой, и никогда не кончалось (и никогда не бывало сытым) закончилось. Пущена кровь. Чёрные гусеницы пересекают дорогу.

Не к кому обратиться. Все получили по заслугам & всё дальше и дальше отходят стеклянными полями. В опустевших опухших ангарах — воздушные шары & воздух ангаров. Отвалы песка затянуты полиэтиленом, под ним всё Чёрное & Исчезнувшее уходит под землю, призывая на своё место Автоматические сюжеты, плотью которых я сыт. Я уже не пытаюсь проснуться. Будем честны. Никаких дневников. Никаких планов. Никаких соответствий.

Под звездой Сострадание & звездой Досада умываются тёмные дни. Они полны колоннами и эмалированными знаками Этих Мест, благодаря которым мы Припоминаем — забытое невозможно, неповторимо. О Ком продолжать эти заметки, продолжающиеся всюду? Всё сделано ради простого жеста. Простой луны, линзы. С надеждой, что кто-то увидит & удивится & принесёт нам в ответ звезду Догадку. Детали смазаны, безостановочно ожидая чужого взгляда. Вокруг Присутствуют. Очень жаль.
·

***

…спускаясь, прощались.
Нас сопровождало чёрное, смертное.
Дождь начинался. Горожане выходили
на водопой. Из ничего
я пишу тебе стихотворение.
Оно идёт. Оно — звезда Догадка.

Пока идёт оно, все остальные приходят:
г-н Оптический парк, владетельница Ульсгора,
король Василиск II Благородный, яблони
полные тёмных яблок.
Кто-то с воздушными шарами. Иные с кровью.
Им некуда деться. Они заполнены материалом.
Между тем
мы идём путём Интервала, спускаясь
тенями ветвей на асфальте &
ветвями теней…
·
Вытаскивая из себя Последние силы, вытаскивать и последние звёзды. Сухие цветы, книги: необратимые невообразимые вещи. Прошлое Прошедшего. К этому всё пришло: к автоматизму, простым соответствиям, тревоге, которой не овладеть. Голоса затихают. Все уходят.

Уходя, все чужими шагами уходят Обратно Отсюда, сливаясь с белыми пятнами витрин, залитых солнечным снегом. Земля устала. Земля забыла, как её зовут. По каналу проходит корабль. На обочине трассы останавливается автомобиль, полный метафор — но у нас больше нет сил, чтобы выдерживать их. Заграждения установлены, и вокруг мёртвая Луна острит свои иглы. Уходя, уходящие проходят Полями. Они луноходы. Вместе с ними идут мёртвые иглы и спицы, кровяные сгустки. Луна гудит за полиэтиленовым занавесом. Внутри пустой риторической фигуры, на Рубеже, расставлены наши треноги и фотовспышки. Выскользнув прочь, мы можем пару часов провести на оборотной стороне монеты, в месте, устроенном Утешать остающихся. После выключат свет.

Рубеж полон чёрным подземным солнцем, эмалированными Повторами его поручней & лучей. Мы здесь живём. Мы спим здесь & Остаёмся. На полумёртвом пепельном берегу Рубежа, не в силах оторваться от недействующего МЫСА УНИЧТОЖЕНИЯ, который давно пора бросить, спим, но просыпаемся ежеминутно. Иногда мы проходим путями твоих позвонков, в солнечном квадрате, где брошены Причины и всё сбывается одновременно. Потом выключают свет.

Стеклянные насекомые. Невысокая насекомая память, в которой не удержаться: помнишь — нет, я забыл. Я всё забыл. Я и не помнил. Но никаких дневников, никаких хроник: всё бесследно уходит путём Уходящих. Боль убывает и можно укрыться, увидеть тебя, найти небольшое недолгое Место внутри нескольких Фраз. Терзать их вечно. Замучать, как доброго зверя. После, замучав, уйти. На берегу Рубежа прибой раскладывает мёртвые иглы и спицы, доставшиеся нам в назидание. Тяжело дышат рыбы-светлячки, покрытые пеплом.

Ты срабатываешь, как ловушка, и как Музыкальный Предмет вытягиваешься из-под пепла & режешь серебряной своей гранью & остаёшься, как Музыкальный Предмет, пока всё уходит. Листва уходит. Мёртвая Луна гудит & уходит. Уходят петли и пружины. Я тоже был Всем, и шёл по Всему, полон своими бездымными страницами, но Всё ушло, уходя с Уходящими, оставляя меня на недействующем берегу: здесь из-под пепла мерцает & ранит серебряный Музыкальный Предмет, остающийся сломанный луч. Свет, наконец, выключают. Отпускают, наконец, кровь.

апрель-май 2024

Дата публикации: 02.06.2024

Михаил Бордуновский

Поэт, соредактор издательства SOYAPRESS, соредактор проекта «Сверхновый Карфаген», издатель и главный редактор проекта «Горгулья». Главный редактор журнала поэзии «Флаги» (2020-2024). Лауреат Премии Андрея Белого (2023). Родился в Челябинске в 1998 г., в 2022 г. окончил Литературный институт. Публиковался в журналах «Воздух», «Волга», «Гвидеон», на порталах «Новая карта русской литературы», «ZINE» и др. Telegram-канал — t.me/room_617. Член комитета охраны ЛЭП. Живёт в Москве.