Михаил Вистгоф

Юрий Орлицкий

поэт, литературовед, доктор филологических наук

Книга Михаила Вистгофа «Многоточие мотыльков» удивляет, и это безусловно хорошо: поэтических книг сейчас появляется очень много, но большинство из них не порождает никаких эмоций, а удивления — и подавно. А вот с причинами этого удивления хочется разобраться.

С одной стороны, перед нами вроде бы обычные для молодого автора упражнения в оригинальности метафорического видения мира и его изображения: чем необычнее, неожиданнее — тем лучше. И грань между этими упражнениями и действительным обретением своего зрения провести нелегко; Вистгоф очень мастеровит, все время выдумывает и открывает что-то новое, интересное. Впрочем, в какой-то момент это начинает даже надоедать — как всякая демонстрация виртуозности, тем более — на очень маленькой, даже тесной испытательной площадке. А Михаил и не скрывает этого: он словно сидит у окна и смотрит на город, а потом записывает в тетрадку все, что увидел. Такой бесконечный урбанистический пейзаж получается. Но при этом — весь в метафорах.

И получаются стихи. В общем, очень даже неплохие. По крайней мере, в них есть на что полюбоваться, даже позавидовать: я бы так не смог.

С другой стороны, это очень литинститутские стихи: в чем-то учебные, соревновательные: и видно, что выучен автор хорошо, в соревнованиях привык побеждать. В общем, все на пятерку. По крайней мере, с точки зрения преподавателя.

Например, рифма: искусная, можно сказать — изощренная: тут тебе и внутренняя, и ассонансная, и диссонансная, и неравносложная… Вполне можно включать в задание для экзамена.

И он, в общем-то, сдан на отлично. Но что дальше? Побеждать больше некого, доказывать — некому и нечего. Теперь предстоит… забыть все то, что сделано, и начать заново.

Интересно, справится ли?

Будем ждать и болеть «за»!

Рита Шилкина

поэт, прозаик, критик

Заглавная характеристика сборника Михаила Вистгофа «Многоточие мотыльков» кроется в его же строке «Долго смотришь и учишься видеть сквозь слой вещей», в его пространстве всё не то, чем кажется: объектив разворачивается в прицел, детская площадка едва отличима от леса.

Органическое сливается с урбанистическим, образы часто отелеснены: «Посмотри, из живота бетона / Родилось наземное метро», «С ноги на ногу переминается проржавевший / квадратный транспорт», «Кишечник трассы здесь едва ли слышен», притом происходит не только органическо-урбанистическое слияние, но и урбанистически-органическое: «Твой поднят нос — как маленький трамплин». Вочеловечившийся город имеет мало общего с человеком, нигде не упоминается его построение или возведение, он бытийствует изначально, созданный Творцом, «который без лица».

Человеческое, если всё-таки его искать, сконцентрировано в переходящем от стихотворения к стихотворению «ты»; «ты» не поймано и ходит во сне по сплетениям, спускается в темноту. Вистгоф фиксирует его, так же, как и оленье ребро полумесяца, и византийскую лимфу, «ты» — невыбивающаяся часть, и значение ей отведено не больше, но и не меньше, чем остальному.

В сборнике выстраиваются не просто связи, но пере-связи; их поиск не перво- и не второстепенный, едва ли подсчётный вообще, скорее распознанный, вызывающий удивление от узнавания и непротиворечия. Действительно, сталинки похожи на пирамиды, и тычутся в небо как кошачий лоб в голубые джинсы прохожего. Как будто знание было и до, но теперь оно точнее, тогда и «всё не то, чем кажется» оказывается именно тем.

Владимир Кошелев

поэт, переводчик, редактор

В книге Михаила Вистгофа, поэта молодого, но уже обретшего лицо в сообществе, есть много точек (не от мотылька ли?) входа в пространства — чаще доброго, чем какого-то ещё — узнавания. Держа в голове два интересно связывающихся между собой факта — обучение в Литературном институте и явную тягу к метареалистическому выражению, — я думаю не только о дебютной книге, но и о грядущих опытах и трансформациях Вистгофа. Но сегодня о настоящем.

В «Многоточии мотылька» около восьмидесяти страниц, занятых непосредственно стихами. Читая их — и по порядку, и перескакивая с одного места на другое, — понимаешь, что автор успел не только научиться писать стихи, но и подступил к глубокой рефлексии по поводу собственного письма, что свойственно далеко не всем молодым поэтам.

Воспринимая Вистгофа не как наследника метареализма (метареализма первой волны, если угодно, а не формации, к которой принадлежит автор настоящего текста), а как поэта, желающего выйти из предусмотренных рамок и нащупывающего собственные — которые ещё предстоит сломать, — особенно радостно обнаруживать вещи, сказанные не по инерции, а потому, что иначе не получается: «на чёрной голове / из неё растёт / красный ирокез Кремля» или «Молочный зуб маяка…» Пожалуй, именно в находках подобного толка — сказанных не вследствие визуально предзаданной ассоциации, а, напротив, из ниоткуда и непочему — особенно ярко раскрывается поэзия Вистгофа, которому, конечно же, я желаю удачи.

Борис Кутенков

поэт, критик, культуртрегер

В стихах Михаила Вистгофа «мир становится пепельным бесом / и летит в неизвестный проём»; тревога о рассыпающемся мире постоянно сочетается с остранённым любованием; «никуда» огромное — с метафизическими трансформациями этого пустотного проёма. Идеалистические молитвенные воззвания («Боже, преврати меня в манекен / Чтобы я не видел огонь / И взрывную волну не улавливал») горько-самоироничны — и, что важно, не исключают точных социальных наблюдений: это стихи предельно актуальные, говорящие о времени, но владеющие искусством точного контрапункта. Их внешняя закрытость и погружённость в мир визуально-кинематографической фантазии граничат с растерянными риторическими вопросами: «Так почему же я до сих пор / К нему не привык?» или точечными вкраплениями биографического.

За словами «Сквозь закатный, густой, говорящий о гибели йод / Вылетает из клетки моей первобытною птицей» открывается мандельштамовская аллюзия («Божье имя, как большая птица, / Вылетело из моей груди»), но и что-то большее: стремление пройти через растерянность, через продуктивное непонимание о мире, чтобы стать самим йодом, самой птицей, «органным звучаньем», которое вне логики и больше словесного наполнения. В лучших стихах это удаётся — описательность становится картиной и, по Михаилу Айзенбергу, «голосом стихотворения».

Даниил Воронов

поэт, критик

Стихи Вистгофа становятся попыткой преодолеть растущее отчуждение субъекта от ранее понятной ему реальности. Со всей строгостью и тихой смиренностью перед происходящим он фиксирует бесконечно множащиеся разрывы между обезумевшим временем и не поспевающим за ним пространством. Одним из таких способов становится обращение к ряду визуальных приемов. Некоторые тексты можно прочитать через призму кинематографических стихотворений Ходасевича, где субъект оказывается вненаходимым наблюдателем неподвластных ему событий:

На краешке ночи сидит воробей
Он смотрит на диск голубых пустырей
На капище в сердце косящих домов
Он смотрит на мир деревянных голов

И голос мой стружкой летит до земли
Где топот и шёпот в косу заплели
Вращается глаз эмбрионом быстрей
И падает птица на диск пустырей

Другой путь, ведущий к исчезновению из мира и поля собственного зрения — претвориться в водоворот бесконечно блуждающих объективов, стать их сотворцом. Накладываясь друг на друга, они образуют метареалистическое многомерное полотно. Здесь проявляется ещё одна черта поэтики Вистгофа, которая нивелирует следование метареалистам: его визуальность не пытается вскрыть естественно-научные и философские парадоксы. Вместо них Вистгоф выбирает почти медитативное стоическое соприсутствие.

Виктория Чайкина

писательница, музыкантка, блогерка

Темное время суток. Топографическое попадание в читателя шарообразной молнией. Прогулка по безлюдной Москве, где кварталы очерчены крышами, взгляд обращен в небо. Многоточие над Москвой. Шуршит занавеска, жужжит фонарь. Мне хотелось собрать из ключевых образов Вистгофа макет мира.

Завораживающий звук в спиральном движении: «Бурлил-шкворчал закрученный простор» сглаживает границы формы, создает вакуум, в котором стихотворения хочется перечитывать. Молитва урбанистическому Богу без точки, даже без запятой, открытый финал на белом листе.

Но, если у некоторых авторов отсутствие привычной пунктуации будто склеивает тексты в одно бесконечное стихотворение, то у Михаила Вистгофа мы слушаем/останавливаемся на каждом, как на любимом треке в плейлисте. С каждым прослушиванием нам открываются новые детали словесной аранжировки. Попробуйте, к примеру, прочесть этот текст, и после завершения вернитесь в начало:

И голос мой стружкой летит до земли
Где топот и шепот в косу заплели
Вращается глаз эмбрионом быстрей
И падает птица на диск пустырей

Весьма интересно, не так ли? Читатель может стать соавтором.

Дебютный сборник вводит в органичную среду, где образы трансформируются из текста в текст, дополняют пространство эфиром. У Михаила яркое визуальное начало: очень много чёрного, вспышек молнии, трансформаций из одного агрегатного состояния в другое. Он совмещает разные поэтические формы. На мой взгляд, силлабо-тоническое начало у Вистгофа сильнее, осознаннее. Даже на презентации он прочёл только несколько верлибров, когда опомнился, что читает лишь регулярные тексты.

Сборник «Многоточие мотыльков» показал гибкость поэтики Вистгофа, а значит, потенциал для развития. Герой его текстов — внимательный наблюдатель, однако в нём чувствуется и волевое начало. Движение в этой поэзии — перемещение взгляда в застывших зарисовках.

Михаил выписывает московский ландшафт через дома-карандаши, для него город — нож, воткнутый в сердце земли, но если его достать — оно остановиться. А пока все идет своим чередом, рождаются новые поезда и места, в которых живет поэзия.

Ольга Ширяева

прозаик, критик

Лейтмотив сборника — образ города и его воплощение в своеобразной природной форме: «У “Гогена” матовые стены / Держатся на арочных горбах»; «На краешке ночи сидит воробей / Он смотрит на диск голубых пустырей» и др. Это помогает по-новому увидеть городскую среду и передать ощущение внутренней тревоги.

Некоторые образы осязательны и звукоподражательны, как в «Голубе-сквозняке». Это достигается благодаря аллитеративному звучанию — он словно передаёт эффект сквозняка. Плавные движения: «погладь», «на плече свернувшись» сменяются на порывистое и устрашающее — звук перерастает в вибрирующий трепет:

Из квартала в квартал
Перелетает
И дрожат дома
Зажатые между перьев

Поэтический мир сдержанно-спокоен, нарочито созерцателен — даже на чудовищное поэт смотрит, как на часть мироздания. Несмотря на тревожность многих текстов, стихотворения Вистгофа убаюкивающие и плавные, как городская колыбельная, наполненная загадочными картинами:

Начинают ворочаться треснувшие потолки —
Долго спавшие ящерицы: прорезается глаз продольный
Каждый дом прозрачен и хрупок, как сталагмит
Между ними гуляет месяц на длинных церквях-ходулях

Марина Марьяшина

поэт, критик

Через книгу проходит образ шаровой молнии: она то растёт в груди субъекта, то становится символом притяжения («Между нашими ртами рождается молния шаровая»), иногда приобретая едва заметный эротический подтекст: «У нас будет автобус, смыкающий половины мира, / Как бегунок молнии соединяет половины кофты». По сути, это гиперметафора-сшивка всей книги. Образ сложен из нескольких коннотаций: быстрота молнии, её яркость и блеск, необычность и неизученность этого природного явления. Эта третья движущая сила как бы обозначает поэтическое дыхание, присутствие в мире чего-то необъяснимо влияющего на наши жизни и восприятия:

Белые цветы в крафтовой бумаге — кристаллы ожидания
Шаровой молнией путь прокладывают

В другом стихотворении цветы превращаются в плафоны фонарей, отражённые на воде:

Графическое лицо, охватившее берега
Проникает в пустоты между степных растений
Тысячелетний дождь в душную бьётся ткань
На руках проступают молнии — белые, белые вены

Красота этого потока сменяющихся образов, зеркальных наложений и смены декораций в конце концов даже успокаивает. После прочтения книги возникает ещё один способ видеть: вистгофовский. Почему бы не примерить эту фасеточную линзу?

Полностью рецензию можно прочитать по ссылке.

Алёна Бойко

поэт, критик

Противопоставление лирического субъекта пестрящего вокруг него мира читается как главная тема поэзии Вистгофа и исходит из вопросов об уместности лиросубъекта в перенасыщенном пространстве. Его мир выстроен как условная машина (несмотря на обилие биологических метафор), бесконечная работа которой воспринимается абсолютно, как ток времени и сама жизнь: «Лишь Творец, который без лица / крутит центрифугу из свинца».

Платиновый купол января, с примесью крови и синевы
Он же — огромный шлем
С трудом налезающий на рогатую голову Подмосковья,
Превращается в белую шапку с катышками, они
Срываются снегом, заполняющим проспекты, улицы, трещины,
Заброшенные рельсы, первые этажи, коричневые кубки ям,
Промежутки между вагонами электрички,
От её колёс поднимается облако снега, а в нём —
фрактальный узор
Чьё-то ещё не оформленное лицо, кометы,
отблески коротких замыканий
Оно медленно развеивается, и остаются лишь
Неровные круги веток, замкнувших небо
Прообраз витражей и мозаик

В приведённом тексте видно главное для нынешней поэтики Вистгофа: любая городская статика может быть большим движением материи. Субъект зачастую становится точкой в пространстве. Более того, ощутим мотив его полного исчезновения: в двадцати шести из шестидесяти стихотворений герой-наблюдатель и вовсе не присутствует в тексте — но ему и незачем. Остранение и молчание субъекта — высказывание стирания, которое перманентно присутствует в книге.

Маргарита Мамич

прозаик, поэт, детский писатель

Оптика сборника специально выстроена так, чтобы видеть сквозь асфальт: Михаил Вистгоф конструирует урбанистический макрокосм, подчиняющийся законам магического реализма и сюрреалистической метафоры. Его город — не декорация, а главный герой, живая субстанция с бетонным желудком и небом вместо дыхательной системы. Вистгоф приоткрывает читателю навык считывания наоборот: олицетворения не природы, а железобетонной коробки. Неодушевлённая, она наделена анатомической физиологией: «Посмотри, из живота бетона / Родилось наземное метро», «Солнца огромные дети / ковыряют собой водоём» и др.

«Природная» урбанизация здесь — не тотальный уход под землю, а прорастание инфернального наружу. Город Вистгофа амбивалентен: потенциально угрожающий и опасный («сварочная маска, чтобы смотреть на небо»), но при этом задумчиво-романтичный. Автобус, который «движется угрём вверх» и пассажиры, у которых «голоса дрожат, как блики в перепончатых балконах», — трепетное, почти нежное наблюдение за жужжанием жизни в бетонных сотах.

Валерий Шубинский

поэт, литературовед, Лауреат Премии Андрея Белого

Мы сразу замечаем ту жёсткость и строгость голоса, которая ассоциируется с линией Ходасевича и его соперника Георгия Иванова. Строгость — в смысле недоверия к собственной сентиментальности, иллюзиям, неромантичности. Но не в смысле «прививки от безумия», источник которого уже иной — это чинарская линия. Отчаявшееся веселье Иванова сливается с веселящимся отчаянием Введенского.

Вистгоф одновременно строг (не сентиментален) и смел. Он говорит зрением, говорит о себе через мир, в котором (в самых обыденных его проявлениях) видит безумие материи. «Из живота бетона родилось наземное метро», «Белая капсула с чёрным небом внутри, медленно из неё пятнистая каплет жизнь», «И осколки бутылочные цветут на стеблях вытянутых теней». Иногда эти зрительные образы начинают толпиться и мешать дыханию — и здесь чувствуется отзвук метареализма 1980‑х, самой ныне расхожей и, на мой взгляд, не самой плодотворной из воспринятых нынешними молодыми традиций. Впрочем, их перечисление можно продолжать: «Бог, который без лица» явно отсылает к хрестоматийному четверостишию Аронзона, а ритмический и синтаксический строй иных стихотворений — к позднему Бродскому, возможно, через голову того же метареализма.

Собственное время поэзии Вистгофа только начинается, и хочется верить, что его дальнейший путь будет достойным его дебюта.

* * *

Я — изгородь у дома твоего
Качай мою листву, плети узор из веток
Я — миллиард в тебя глядящих клеток
В шуршанье расшифруется мой код

Когда не видно станет ни стрижа
Как чёрный сахар, растворятся тени
Ходи во сне ты по моим сплетеньям
И руки разводи по птичьим чертежам

* * *

ржавеют нимбы
срываются
и летят
зазубренными краями
в лицо или шею

и спускается с неба
младенец урод:
спицы его пальцы
глаза его карьеры

ладони его огромные стирают меня:
случайно поставленную точку
на разноцветной бумаге

* * *

Первобытный хвощ в темноте застрял
И снял кожу с испуганных тонких крыш
Первобытный хвощ «Зотовцентром» стал
Стал ронять свой свет в городской камыш

Покатился бутылочный изумруд
Круглый взгляд бросая в толпу людей
И осколки бутылочные цветут
На стеблях вытянутых теней

Остаётся закрыться от всех, от всех
От всего — смахнуть перегнойпростор
Тонким краем автоматических век
Приручённым парусом серых штор

Но сквозь них я вижу — пришло, пришло
И накрыло собой район
Страшный ангел ставит ладоньвесло
На ребро и лицо моё

* * *

Голубой зимой так игольчаты, ломки вещи
Каждый зевок прохожего внутрь пускает тьму
Две сосны ломаются и скрещиваются потому
что снегирь на ветке сжимает клещи

Сюрикены снежинки в теле огромном вязнут,
В раны впрыскивают заводы дымный безмерный йод
Ядовитой ягодой мутировавшей поблёскивает завод
И проваливается ботинок в круг тонколедной грязи

С высоты срывается в снег чьято фигура чёрная
В дутой куртке нетопырь, сальто делающий назад
Рот заклеивается холодом. И соскальзывает слеза
С белых вывесок. Перебирает небо звёзд ледяные чётки

Круговой и квадратной серостью город вышит
Я лежу — надо мной без угла и края трепещет флаг
С жёлтых парковых фонарей лава течёт в овраг
Разветвлённость графики бьётся в крыши

* * *

Мир сдвигается в калейдоскоп,
И высотки падают друг к другу, они — лезвия ножниц
Или — бутылки, сонный Бог валит их, неосторожно вставая,
Шторы срываются красными клопами
Но ты ведь знаешь: есть место, где стекло — прозрачно
Шторы-клопы расползаются закатом, а волна
Бьётся и бьётся, синий кадр на бесконечном повторе
Сон мелких домов охраняют терции кипарисов
Мы могли бы сидеть перед пеной
Ветер мог медленно рассыпать нас
И мы нашли бы счастье в том, чтобы не отличаться от солёной пыли
Но ты ведь знаешь: наши ходы уже прописаны
Там только ломаные движения между серыми стенами
Типовыми комнатами, бутылочными высотками
Белыми коридорами, в любом здании напоминающими больницу
Нам остаётся лишь думать о том,
Что кто-то превращается в солёную пыль
Рассыпается и летит над маленькими домами их охраняют терции кипарисов

Крымские восьмистишия

1

Надевает вечер футболку чёрную на холмы
Грузным пустынным зверем холм поднимает взгляд
А под ним шатаются, спотыкаются, говорят
И плоды подсветки висят, как плоды хурмы

Зигзагообразным гимнастом ступенчатый выгнулся кинотеатр:
Старые сказки зернистые на полотне горят
Контур мира во тьме помогает не потерять
Летний кинотеатр, то есть, каменный зиккурат

2

На овале лба солнце вращается автоматической юлой
Деревянный бык на декоративный указывает виноград
Расходится море голубой надтреснутой головой
Но сжимает его осколки горный огромный ряд

Рухнет вотвот прямоугольный гофрированный павильон
Белый навес тянется к родичам облакам
Неумелый шпагат качелей скрип на долину льёт
И всё более неразборчива мокрых следов строка

3

Над нами бурлит небесное олово, может быть, серебро
Человек из Луганска с чёрной корейской стрижкой
Сворачивается в грача. На один вспененный оборот
Закаталась манжета морская, и ёрзает — выше, ниже

Мёртвой медузой туча падает на дома
На спирали сцен, фудкорты, скамейки, залы
Вздрагивает спина чутко спящего зверя холма
И шатает шипы церквей, фонарей солевые кристаллы

4

В задумчивой позе прозрачный сидит человек
В голограмму гор запуская тонкие нити глаз
Тело его — проволока и просвет
Изо рта одна за другой дождевая вываливается игла

Беззаботная сцена растянута до травы
До его фигуры контуров переломанных
Он моргнёт — и слетит панама со зрителя головы
Он вздохнёт — и сорвутся шторы в белой приморской комнате

5

Мегафон спасателя раскрывается шумным цветком
Приручили южные звёзды — в дно вкрутили буйками
Под выцветшим от жары безоблачным колпаком
Измельчается воздух виндсёрфера плавниками

Австралийский плавник стеклянных домов косых
Кажется, вотвот сложится мне на голову
Выдувает ребёнок огромный мыльный пузырь
И спасатель, и дом, и плавник в нём смешаны и размолоты

6

В тысячеклапанном сердце палаточных лагерей
Тромбоциты фигур ворочаются, срываются
Человек, ворона, серый огромный змей
В одно облако карандашное спаяны

7

Вертолёт опылил ненасытный цветок горы
Запустили прожекторы два ледяных луча
И к земле, выгибающейся навзрыд
Тяжело склонилась поспевшая алыча

Тяжело склонилась, выпрямилась — потом
Косточкой морщинистой выработала свет
Истончённым, бумажным вырвалась фонарём
Её тусклый свет привет посылал траве

8

Встанет в мостик гимнаст, и я по нему пойду
Узелок луны чёрные пальцы свяжут
Проржавевший серп опустевших пляжей
Разобьётся об каменную темноту

Говоря о своём, море пойдёт за мной
Беззащитно открытая тёмная ширина
А дорога лунная — попросту седина
В бороде ироничного грека, умершего давно

Дата публикации: 01.09.2026