«Полёт разборов» как оазис постоянства
В этой подборке — пятнадцать поэтов, участников «Полёта разборов» двух-трёх последних лет, выбранных по согласованию с редакцией журнала POETICA. Не все из недавних героев проекта вошли в эту гостевую публикацию; но не стоит искать внеэстетические причины или какие-то антипатии. Подборка просто не могла вместить всех, и зачастую чьё-то неприсутствие связано, например, с уже состоявшейся публикацией в POETICA, а присутствие — с желанием дать прозвучать «новому» имени вместо сколько-то резонансного.
Авторы — разного возраста; не ко всем бы я отнёс условное и скользкое определение «молодые поэты», которым предпочитает аттестовать всех героев сегодняшней подборки Ольга Балла в своей внимательнейшей статье-послесловии. (Это единственное, с чем я не совсем согласен в её аналитике.) Впрочем, доминируют двадцатилетние — что правда, то правда; и если считать «молодым поэтом» того, кто моложе сорока, то здесь вроде бы нет исключений. За последние годы, как мне приходилось писать, для меня несколько стёрлась граница между поколениями: пришли вполне состоявшиеся двадцатилетние авторы, чьи стихи можно воспринимать по гамбургскому счёту, а кто-то лично для меня на грани гениальности и вне всех определений. (Хотя подобная «громкая» оценочность в рамках наших дискуссий не звучит, и слава богу: как и раньше, ценю сдержанное и строгое понимание. В заголовке предыдущей гостевой публикации проекта — в «Интерпоэзии» — присутствовала аверинцевская метафора «служба понимания», отнесённая им к филологии, и этого завета хочется придерживаться и сейчас.)
Оглядываясь на одиннадцать лет существования проекта, не можешь не задуматься о его эволюции. Но вот что скажу: удивляюсь сам себе, что организаторское вдохновение не убывает. Радость «открытия» нового имени велика так же, как и в 2014-м, когда «Полёт» только затевался (только возможностей для такого открытия стало больше, всё же название проекта стало брендом). А вот этическая ответственность перед делом, его существованием и качеством существенно возросла — особенно в связи с разрушением оазисов постоянства, которые ещё недавно казались незыблемыми (примеров тьма: портал «Прочтение», АСПИР, «Журнальный зал» etc.). В этом контексте и в эту эпоху сохранить что-то и не снизить планку — сверхважно. Пусть ничто не помешает хотя бы этой работе. В том числе инерция: но неизбежное опасение перед «застаиванием» побуждает ещё острее вглядываться в имена, в том числе и в критические, не ограничиваться одной и той же командой экспертов, искать тех, кто чувствует поэзию, обладает художественным слухом и адекватностью в отношении современного контекста. А то, что «Полёт» все эти годы ругают за прямо противоположное — одни за «узость» и «сложность», другие за чрезмерную широту диапазона, — думаю, лишний раз доказывает, что мы всё делаем правильно.
На этом замолкаю, чтобы дать прозвучать стихотворениям. И, как в любом обзоре подобного рода, хочется напоследок сказать единственную фразу: если кто-то из поэтов после выхода подборки обретёт нового читателя, чей-то паблик пополнится хоть парой подписчиков — организаторскую задачу можно считать выполненной.
До встреч на «Полётах разборов», очных и онлайновых!
Борис Кутенков
Мирослава Бессонова
***
храни наш мир как золото грифон
и я пройду по гильзам и обломкам
сквозь непрерывный монохромный фон
пересказать спасённое потомкам
что раньше хтонь не отравляла сна
и мёдом пахли маки из вельвета
и всё текла из глаз голубизна
по тем кому недоставало цвета
***
подкараулил момент и сбежал
утром в канун Рождества
были оставлены щит и кинжал
спилена ветка родства
не промелькнул в городских новостях
так и прослыл беглецом
взрослому мальчику годы спустя
фото приснится с отцом
от егерей их озлобленных псов
мучимых бешенство лис
он ли в краю догоревших лесов
на ветке кедровой повис?
***
кивнул в дверях и был таков
что стал в раю глухом
для непослушных облаков
безумным пастухом
он гладил их вливая в рты
питательный нектар
во имя редкой красоты
из ярких стеклотар
дымилась в пальцах анаша
но дым ничем не пах
и смерть казалась хороша
без жизни впопыхах
без наполняющих её
то гимнов то гербов
счетов за съёмное жильё
и тёщиных супов
пробежек на восток и юг
подъёмов утром в шесть
без тесных пиджаков и брюк
к которым липла шерсть
скажи всему земному брысь
и победит азарт
взлетев верёвки перегрызть
всех тянущих назад
Александр Разин
***
Развейся, мой кораблик, по опрокинутому небу
Ветвиться твоим флагам, —
Ты победил, —
А дождь сдавливает ладони яблок:
«Пейте и насыщайтесь» —
В коридоре ушей скрипит —
Ветер вырезал сухо: «скважина»
Еда и постель
Дом в луже дрожит, ты везде.
Ты — везде.
И катятся, как колёса и оси, кубки
Как осы и осень — глаза
***
Ты — ключицей ночи чи́сла
Вывернула (молчком и глухо,
Мельком), дугой — речь
Это
Речь —
Ушные раковины стёртые в ветер,
Снег из сети
Из высохших сухожилий солнца
Срубы лодыжек неба,
Папа,
Счастье весной стекает,
Сжатым шумом ладоней,
На берег раскрытый.
«Гарсиласо, осада крепости,
Каррильо, де Лерма» —
Шептал я костьми
Шептала костьми
Тебе
***
Как горят тени флагов, —
Видят подвиг чутья
отчеканенного на звоне.
Узы рядом.
Христос.
Тишина в стакане, —
Воздай в недра,
глоток глазами.
Его глазами
Обнажаешься и восходишь,
Жизнь, покрывая кромешное,
Названного через дни.
Сквозь дойти
Никита Фёдоров
***
когда умирает ветер
слышно как ходит
скошенный шелест полем
не узнаёт и плачет
там ли твой светлый голос?
в птичьих сугробах неба
***
память о розе
пьющая срез темноты в женской руке
печальные наши глаза твой чернозём
роза-оконная дщерь погляди и теперь
нас двоих поцелует река разукрасит огнём
пусть высокие локоны света тебя сохранят
до каменных зим затяжных
января
раны твои сохранят как под кожей язык зеленеющих клятв
только помни о них только помнить зачем впереди
этот рыхлый песок как неузнанный стоит сверстник воды места узник
где всё растворяет себя и как в узел
завязалась душа твоя алая
***
брату Жене
милосердны лучи повисшие вкось
всё в комнате лёгкой как будто
не отозвавшись упало срослось
в единое летнее утро
умывай безымянную птицу в ручье
дай ей речь невесомей любого
полёта на клетчатом гамаке
там ли мальчик не помнящий слово
его руки все в солнце и солнце ему
мелом гаснущим пишет загадки
не печалься о смерти глупый родной
с нею всё будет в порядке
Григорий Батрынча
***
у Господа красивые глаза
об этом мне терновник рассказал
я не усёк вич лэнгуич ву парле
пока летел на золотом орле
у Господа красивые глаза
мне довелось однажды превозмочь их
когда дойдёшь до ключевых и прочих
внимательней гляди на образа
не важно сколько пива ты всосал
клянись что это было за идею
у Господа красивые глаза
я говорить об этом не умею!
***
вечер в хату — мы сегодня курим
холостой, промасленный табак
тут у нас — затишье перед бурей
будем засыпать под вой собак
будем слушать шорохи за дверью
будем видеть розовый закат
(в нём раскрылись яблони и груши)
если верить древнему поверью
я — неузнан, вечен и богат
(бегают в тумане наши души)
29 июля 2024
***
под пламенной под водой
есть камешек золотой
я в красный портал войду
когда я его найду
под раненой под волной
шар катится голубой
имейте меня в виду
я скоро за ним приду
под каменной под строкой
свой синий ответ открой
учтите меня в строю
пока я в него встаю
под властную под струю
отпразднуйте боль свою
я плаваю под водой
я очень хочу домой
19 апреля 2025
Ксения Ковшова
***
среди миров в мерцании неона
в местах курений прорастая в фон,
ушёл несвежей версией айфона
в какой-то невитринный эшелон —
шагай-наадан, брат, шабат шалом
ушёл пешком, шоурум, тату-салон,
массмаркеты, дешёвые едальни,
и в пластике уснувший водоём,
и свет шоссе непоправимо дальний,
и спальный угасающий район
ушёл как поезд, катится вагон
в окраины на опустевший праздник,
покажутся знакомы двор и дом,
как лысый располневший одноклассник,
сигнал четыре джи замедлит бег
пришлёт коммент знакомый человек
на пафосе, крайняк на лимасоле,
и я уеду в новый геотег,
где улицы съедят меня без соли
***
над разговором пар
развоплощённых смехов
короткая душа
заранее пьяны
чадящим горизонтом
так пахло после пар
поедем не домой
оранжевые окна
как будто новый год
и холодно ногам
когда идут курить
чуть позже магазин
по льду как луноходы
одни на весь проспект
на небо запрокинь
дошучивай концовки
смотри как я без рук
так замирает ночь
куда мы возвращались
пропущенный звонок
так зреет поцелуй
щемящий «упусти»
ракушкой приложи
сугробное дыханье
белеет шум шоссе
экватор темноты
кварталы ноябреют
на Вольской гаснет свет
и горизонт дымит
моргает вечеринка
соседних городов
в которых мы ещё
никто и никому
***
атлас мира
как артефакт почившей эпохи
ёлочная звезда
птичьи свадьбы, кошачьи похороны,
пока ещё заблюренные города
громоздящееся сугробовое молчание —
словом не посягнуть:
запускать в него руки,
чтоб руки таяли на снегу
сгустки серой материи
метеоритные кратеры в макромирке
только дно оказалось глубже, чем облака в реке
глубже, чем тёмно-
матёрчатый ковер на полу детской комнаты
или полу-
детские мысле-сны о том,
как бы вырасти
как себя вести
«замышляю жалость и только жалость» —
всё, что я говорил, на беду сбывалось,
и когда лицо обволакивала тина —
защитный хитиновый каркас
переставал быть как раз,
удушающе мал,
раскалывался,
оставлял
с тошнотворно естественной наготой
и я вырастал
вырастал темнотой
внезапно настигших в дороге сумерек,
тяжелеющей складкой век
вырастал
багажом забвения и забывших,
вздымающейся всё выше
пылью несущих лекал
вырастал
мутагенными катаклизмами,
земле-биением
вырастал давлением,
аневризмами,
кривизной пространства,
сжимаемого извне
и твоим плевком, растекающимся
рекой во мне
облака сгущаются в глубине.
Женя Липовецкая
***
1
…
чего стоишь как будто одного
тебя не ждут на исповедь сегодня
2
колокольный звон из чужого дома,
трансгреховный шаг/постсвятая поступь
время подумать даётся после
разлома
колокольный шаг из чужого/поступь,
трансгреховное время даётся после
постсвятого звона, разлома,
дома
колокольный дом из шага/разлома
постсвятого трансгреховного звона,
подумать чужое время, после
даётся поступь
…
…
3
эти стихи так чувственно развились
чтобы их можно было не читать
и всё твоё негласное теперь
в себе имеет рифму от рождения
***
кого я жду до сна недалеко
я в молоке как муха в молоке
а молоко как в пачке молоко
а муха это муха на цветке
я сплю я меньше знаю крепче сплю
а ты на небе варишь кисели
и говоришь мне я тебя люблю
моя коко марго зизи лили
там кошка умирает под столом
не в муках просто в ласковых тенях
а ты стоишь как вата поролон
по имени не угадав меня
мне мухой быть привычней чем коко
я в молоке как муха в молоке
а молоко звучит как «молоко»
почти в любом славянском языке
так я чего ждала-то боже мой
чтоб надо мной не падал потолок
чтоб ничего не делалось со мной
хоть две минуты
разве это срок
***
злой танец белый русский дождь
ты так меня задел
что снег посыпался из глаз
и намочил плечо
я не хочу сказать что всё
но близится к концу
злой танец белый русский дождь
и не было ничё
Дарья Ривер
***
Идола смерти задобрить — да нечем.
Жвалы его — холодны.
Спит в раскуроченной бане младенчик,
Мучает терпкую сныть.
Ходит по чересполосице голубь,
Лапа — заложник кольца.
Голубь — смола, голубь голый, как Голлум,
Голем — помазанный царь.
Все мы — отступники, все мы — калеки
В Божьем тугом вещмешке.
Лодка дрейфует по узкоколейке,
Ядерный пряча мушкет.
Статию, статую, статим — статиром
Крыть, словно баб — мужиком.
Вносят потиры в соборы-сортиры,
Стынет в груди молоко.
Полночь. На щит. Задохнулись в притворе.
«Ангел златые власы».
Сдавят душе голубиное горло.
Звëздочка. Луковка. Сын.
***
Спишь подо льдом, но чуешь собачьим нюхом:
Выйдешь — и сделаюсь пища твоя и дом,
Опорожнëнное, снова нальëтся брюхо,
Стиснет его неподвластная мне ладонь.
День на пороге ли, ночь за окном промозглым —
Рядом хоронишься, с мясом лицо содрав.
Звëзды спадут, отвечая на Божий возглас,
Новопреставленный полк станет в строй с одра:
Там иерей — тайна жизни моей с печатью,
Не вознемогшей себя, словно крест, нести.
Спишь подо льдом — бессловесна и безначальна.
Кто бы тебя, как синицу, ввысь отпустил?
Раем пребуду тебе — в колдовском бессилии.
Вьëтся подспудно змея, разоряя клеть.
Яд твой и плоть твою через года вкусила:
С детства — и присно, не чающую истлеть.
Утром проснуться — как в чистый чертог воскреснуть,
Где ни силка, ни охотника, ни ружья, —
Только столбы в немоте истязаний крестных,
Только, как свадебный торт, голова моя.
***
Я — руки гиблой эскадрильи. Одолевая боль и яд,
Атланты — Марфа и Мария — над Лазарем моим стоят
Непобедимой гнойной аркой. Они запомнили меня,
Когда, на вëрсты и на акры, я стерегла столы менял.
У Лазаря язык запавший и сердце — беличий орех.
Он вознесëн на телебашню на обмороженной жаре.
Атланты — Сцилла и Харибда, содомский череп на кресте.
Они со мной заговорили, как филин или коростель:
«Не приручай, не трогай брата! Твой — в животе китовом бдит
Петрополя ли, Петрограда, — чужого моря посреди.
А здесь — подземный Метрополис, а здесь — распялся Иисус,
Когда над полем, бренным полем молитву извлекла из уст
Синеющих — полуживую». У Лазаря — совиный крик.
Я вижу рану ножевую, давно горящую внутри.
Зови Романа Сладкопевца! Вот так, сквозь ножницы — в одно.
Ждут необрезанное сердце и не распитое вино.
Я Лазаря трясу и плачу: «Ну научи же, научи!»
Но, страху моему на сдачу, весь мир немеет и молчит.
И дух войны — над китобойней, где я — за старшую сестру.
Мария, Марфа, люди, кони — на баню Господу. На сруб.
Александр Шимановский
***
ещё помню о неведомом
перехватываю море
листья смазанные кровью
веко кладу на небо
закрываю
пишу и гибну слышу
ещё в завязи
двигаются
добираются мира
в одиночку
быстрее чем в воздухе
голосом
говорить и слышать свободно
за моё долгое злое молчание
моё злое молчание
за моё долгое люди приходят
если не смерть ещё видишь
свет пиши порог ещё возможно
есть у кого-то у кого-то нигде
не повториться
***
памяти никакой
без пламени
глину смотрела земля
набирала лёгкие воздуха
на каштаны
на осоку
на середину воды —
идём легко отойти
от света
ни живым ни мёртвым
— неизъяснимой для весны
тонкой весны различений
кто был здесь кем
кто на что и шорох
вернулся пробыв облака
роза в кратких
змея существа
и значит заступать
читать пропасть как легкость
лёгкая первая милость
идти
из живота высоты
когда уже отвыкли
дышать
ничего из ничего
только выйти лучу
присутствие луч и твердь
***
камень-подорожник
камень-стражник
поставь поставь
ибо ничто
ещё не поднято
ещё пока
рука моя не железо
воля не железо
рука не гвоздь
В психбольницу
разворот сви́того
друзья в пеленах времени
в луковицах
чёрствые луковицы вина
и соли на кончике языка
чёрствые
на кончиках пальцев
истинно превращаются
их против владеешь где ниже
вместе где высоко
голос чернее дышать
выше горнего выше хребтов
с лёгкими
ветра срывающего
с лёгкостью
со дня на день
со дна на день
***
зови называйся
воздух писаного
с самого начала
мои люди горы и хребты
люди высокогорного
кто дышит и дышит не голос
уже точность облака
и ведут разговор
люди с изнанки
на чьей стороне
со стороны ни слеп ни слёзы
шар повсюду опора
одно прежнее небо
катится на оба
Дмитрий Волковой
***
звенящую форму раскрыть бы.
пригрелась на каждом задумавшемся плече.
порой перепрыгивает на иной насест,
дышит жабрами, пародируя рыбу.
похожая на сверчка, уголок губ,
пар не выветрившийся, прыщ на лбу,
оставленный так каркас
или пенку растаявшего сахарка.
бывало, она становилась привкусом
граната, и молока, и вишни.
бывало, она пропадала, но появлялась лишней
деталью от собранного шкафа.
ни «герой», ни «бог», ни «огородник»:
никакие ей имена не ценны.
вращается сквозь всё иное:
вещи, рукотворное, природу,
пространство бедной сцены
и таких же глаз простых.
ей витать изнутри удобней.
спать нежней на заплаканных щёчках.
так доросла она до любимого моря,
до любимого почерка для кого-то.
***
«как одеялом и как пухлым краем
это плечо и грудь закутывались морем
холодным днём со смерчем в форме лепестка»
в цвета магнолии, пастельных очертаний
метлахской плитки санатория
эта энергия весь мир сейчас перенесла
сталкивающиеся голоса
как хорошо в чужой язык вселяться,
усиливать его настройку выпуклости: стилизация,
сказ, диалог, пародия.
тебе навязчиво на ухо кашляет
неуязвимый шок
такое вот сегодня
необработанное дерево и неокрашенный
шёлк
***
когда умру, бог обнимет меня не за тело,
потому что его нет,
не за дела, потому что бог с ними,
не за тех, кто рядом,
потому что живите и любите дальше,
не за пустые слова
и не за полные
и вообще не за слова,
а за эйдосы,
за улетевшую психику, написанную будто кандинским,
за цветные хвостики моих дел,
рисующих небо и воду тонкими линиями сомнений,
за толстую кожу души, иногда утончавшуюся до просветлений,
за любовь как зачаток стихов,
за стихи как зачаток любви,
за зачаток вся и всего
это нечто без имени обними
Майка Лунёвская
***
живущим в голове но не живущим в теле
медлительный сигнал известно с чем в связи
все бабочки умрут а вы чего хотели
сложнее быть с людьми когда они вблизи
испорчен механизм а человек исправен
не стоит разбирать что действует и так
он равен сам себе и прочему не равен
но бабочка летит он видит в этом знак
он закрывает день как дверь в одну из комнат
ложится на постель из перца и гвоздик
а бабочкин живот как диабет исколот
она не хочет знать чего он в ней постиг
пластинка темноты от затяжного кашля
укрыться простынёй как гусеница вспять
глаза не открывать не ждать что будет дальше
она не хочет знать она не хочет знать
***
На берегу стоял шалаш, диван стоял вот здесь,
пастух кулябовский, не наш, к воде гонял коров.
Где отступает человек, там наступает лес:
зарос и берег, и шалаш рассыпался, засох.
Стрекозы могут рассказать (никто не будет слу…),
каким течением несёт бутылки и буйки.
Я попадаюсь каждый раз на старую блесну.
Вода уходит из-под ног, как на мели мальки.
Я тоже пробовала плыть, толкалась и гребла,
ложилась навзничь и сустав вращала плечевой.
Но кроме мутной головы, зелёного стекла,
ещё влюблённого бла-бла, не помню ничего.
***
дышим не дышим
бывшим не пишем
дальше свобода
женского рода
дальше красиво
пить на балконе
кофе и пиво
в полном покое
что тебе снится?
что-то такое
что тебе снится?
заросли ада
мёртвая птица
птица без сада
птица взлетевшая
после погрома
мальчик с ружьём
у соседского дома
Михаил Вистгоф
***
Было что-то совиное в воздухе
Были охристые улыбки
Подоконников нежных
Что-то римское было
В потолках деревянных
В перекрестьях паркета
Отражающих жёлтые лампы
И смотрело лицо на меня
Мировое лицо из кустарников голых
Мировое лицо искривляется странно
Мировое лицо искривляется Мунком
Неизвестную речь говорит
***
У нас будет автобус, смыкающий половины мира,
Как бегунок молнии соединяет половины кофты,
Будет огромное дерево, солнечный Гайдн на фоне
Ты будешь называть дома — милый дом-броненосец
Дом-кошка, дом-медведь, дом-лебедь
Вот они выходят из твоего рисунка
Вот второй рисунок ты комкаешь и приклеиваешь луной
Нарисуй нам жизнь — медленную, как птица Додо
Стройную и прозрачную, как скальпель
Неизвестную, как озеро
Жизнь, которую можно читать как ветку
Петь, как серебро
Проходить, как платформу
***
Мандалу города моего некто сшивает
Запечатывает капельные моменты в облачные конверты
И проектором солнца листает слайды весны
Он строит руки труб, а потом размывает
До мышечного слоя ржавчины
Две ладони складываются выпуклым пазлом
И тогда ещё голые деревья
Начинают гореть нервной сетью, передавая
Друг другу приветы
Воздух блестит сатинированным металлом
И только нищий за углом говорит:
«Скоро станет светло и горячо на земле,
Настолько, что я прошу
Боже, преврати меня в манекен
Чтобы я не видел огонь
И взрывную волну
Не улавливал»
Камила Латыпова
Пластилиновые часовенки
Для меня — здесь всё меньше людей.
Хоть вокруг их — миллионы.
Собирала в кулаки горсти камней.
И превращала их в стихотворные пионы.
Доводилось из руды вымалывать золото.
Из известняковой муки строить убежище.
«Не переживай из-за ерунды», — твердил кто-то.
Но ерунда ли, если разрушено прибежище?
Когда сотни гнёзд сожжены.
Возникнет ли желание летать?
Когда в статусе не-сестры, не-жены.
И идёшь к тем, кто не назовёт тебя «мать».
Помню, в детстве: алма апа в восемьдесят читала Коран,
из дешёвых фиников собрала тогда чётки.
И хрущёвка её была мечетью и храмом.
Куда не приходили ни друзья, ни дядьки, ни тётьки.
В её сундуке было много платков, хватило бы устлать улицу.
Все эти платки для паломничеств, смогу ли воцерковиться.
Переживать в двадцать пять то, что люди в восемьдесят.
Словно весна в одночасье озимелась.
Словно Воскресение даже и не приснится.
А платки заледенеют в витражи пластилиновых часовенек
и закроют любимых лица.
(Алма-апа — с тат. — тётя или старшая сестра)
Ещё в 98-м
Колыбель.
На полке шкафа — серый сборник с гранитовым
фотопортретом профиля автора.
Бросалось в глаза.
Пугало.
Позже выяснилось: отец подарил.
Книжку переставили.
Мне было два или три года, он был в гостях в первый и последний раз,
когда жили с мамой в хрущëвке.
В начале 90-х она выстаивала очереди по талонам за молоком
и другими товарами, в авоськах таскала стеклянные бутылки…
Талоны подделывались…
Ясли, слëзы, простуды, командировки, я с бабушкой, бессонные.
Он пришёл с модным фотоаппаратом «Зенит»,
периода «Перестройки», сохранились фото.
У кого какие были заботы в 90-е.
На проявленных, ультрамодных,
бумажно-матовых открытках
отец держит меня на руках перед
зеркалом…
На переднем плане канделябры из гжели без свечей.
На другом фото: мы с мамой кружимся под лампами,
что в движении светятся лампадами.
Стоп-кадр на всю жизнь.
Позже мы встретились с отцом, когда мне было восемь,
далее: редкие встречи.
Мы уже жили с отчимом.
Детство закружилось в воронке полей, лесов, дачных воспоминаний,
гостей, чужих родственников
и друзей.
Я так и не назвала никого из них папой.
«Мерцая жëлтым язычком…», во мне горело это слово,
безвыходно.
Найти общий язык ни с тем, ни с другим я не смогла.
Когда жили с мамой в хрущëвке, смотрели цветной «Рубин»,
она мне читала, делала эскизы, этикетки, открытки, придумывали рисунки,
слушали винил,
наверное,
дарил когда-то отец.
Он коллекционировал грампластинки Маккартни, Меркьюри, «Аквариума», Митяева, Никитиных и другие.
Отчим тоже.
С мамой часто гуляли в Парке Горького, недалеко от дома, мимо «Вечного огня», гранитной стелы.
Отец — стоп-кадром на этом фоне у меня в памяти,
проносится мимо в сером пальто-футляре,
отражённый в лужах-зеркалах десятками «я»,
сценой со свечой из фильма «Ностальгия»,
кстати, его любимого режиссёра.
Но вместо свечи — огонь,
что трещит в гранитной лунке-канделябре.
Между нами с отцом — огромное ночное небо в жухлой жостовской росписи.
А между мной и мамой — декоративная деревянная тарелка с дачными подсолнухами,
расписанная ею простой гуашью,
ещё в 98-м.
Дарья Мезенцева
Стилистикасна
My Morning Jacket — Dondante
я не умер я притворился
этим только волю дай
жестикулируют каламбурят
в маске с носом вся спина
белая анатомический театр
подготовительного звена:
вы уже видели их мёртвые труппы?
веду по сну комической рукой
какая наглость ясная
какой тупой покой
я живой но я притворился
мёртвым в общем всё равно
потому что всё разрешают боги
или всё разрешено?
тело вызывает раздражение
текста дальше кто кого
перейдёт на кви про кво
подаёт сюда к нам едет
и не знает ничего
я нежно против шерсти глажу сон
кота слепого с жёлтым глазом
он безобразен он как по
готичен по своим рассказам
по виду своему любимец муж
он так напоминает скарамуш
а вы уже танцевали с ним фанданго?
я не умер но готов
житель призрачных местов
остов местного клозета
мама мыла раму где-то
прошло полжизни
между подлежащим и сказуемым
и все кричат… бывает же приснится
я друг убитого и я же брат убийцы
я бутафорский мученик в придачу
кто притворился
и не умер
тот дурак
прошу тебя пугай меня не так
представь теперь как будто всё иначе
Обыватель
ha-ha, charade you are!
я слышал речи наверху
простые как кристалл
и я себя собрал в труху
прислушиваться стал
но становился разговор
решительно бизар
ломался лом дробился ор
тревожился базар
один бузил другой грозил
и прыгал по весам
четвертый уступая сим
обсчитывался сам
вес рос прах тих осадок креп
худой развал скрипел
когда поспел помпейский хлеб
(и я за ним успел)
спускала ночь свое бельё
чуть ниже живота
я небо целовал её
в беззубые уста
тогда сезам открылся мне
толк перестал быть смол
но в откровенной тишине
я выносить не смог
без слов золу без слёз смолу
раздутый жар и жир
я полый слепок на полу
я здесь когда-то жил
я бытовал я здесь бывал
во сне и заодно
кристаллы речи целовал
и ночи пил вино
а вместо я теперь жива
свиная голова
она бузит она грозит
считает дважды два
за кожу мясо требуху
за гипсовый скелет
за эти речи наверху
которых вовсе нет
Июльская песенка
поверь мне: он видел в Париже статуи покрасивее твоей. В Тюильри есть несколько десятков, и таких же бронзовых
в парке скульптурам дают синема
в люменах тени почти что равны
каплям пылинкам остаткам ума
сердцу с другой стороны
я сорок дней в синема не хожу
я под экраном небесным лежу
и на экран исподлобья смотрю
ву из дос мейделе что там за рю
благодарю синема этот звон
плёночным глянцем луны серебри
будто доподлинны я или он
будто он многое мне говори
например
есть ли у статуи душа
куда приходят поезда, которых не видно
сколько времени статуя пролежит под водой не дыша
как гуляют уста в уста и почему почему мне обидно
лодки с болью дождевой
оттого я сам не свой
и живой едва ли но
ты пойдёшь со мной в кино?
Данила Кудимов
(второй отрывок из ненаписанного романа «»)
красивая ночь всех людей 13 сентября
RN RDNGHT RED night
помню, тогда сказал что:
. могу ещё привести цитату:
есть люди
и меня больше, чем когда-нибудь, чарует то, насколько всё в этой жизни легко, удобно, бесполезно и абсолютно не обязательно или фатально
можно творить самые несусветные, громадные глупости, и мир будет выть от восторга, как, к примеру, на войне, будет трубить в свои фанфары, возглашать «тебя, бога, хвалим», прославляя победу, звонить в колокола, размахивать флагами, воздвигать монументы и деревянные кресты
«одна ночь в париже восполнит всё это», — наполеон под лейпцигом
как великолепна жизнь
красивая ночь в париже для всех…
дальше я сказал:
. следующий довод смерть
дальше в апреле умерла любовь::
. тогда подумала что ты супер душный и высокомерный
со своей огромной цитатой наполеона;
делёз ведет к величию
Ваше величество
Ваше великое величество наполеон
и его раздутые причинные места;
написал:
. даже после кровопролитной битвы ничего в мире не изменилось
все эти жертвы окупит одна ночь в париже
<видимо, парижане очень плодовитые>
. ну да, моё отношение к этой цитате не поменялось;
правда ли — после одной ночи для нас всех что-то поменялось?
12 августа 2024
(четвертый отрывок из ненаписанного романа «»)
анонимность является одним из способов магического существования
anonimity y a l’est un of magico existance
1. анонимность, скрытость, затенённость
vivere magicae in obscuritate — магическое существование в тени
моя рана существовала до меня
я просто был рождён, чтобы её воплотить
помню — ехал куда угодно;
не было будущего
друзей имущества
был ничем и не знал никого
так мне было проще верить в то, что я ничто
анонимность солдата-новобранца
студент, изучающий шизофренический язык
дорогая, познакомься с молодым чвеком-сизофреником-студентом, помешанным на идиомах
тот, кто привязан к словам больше, чем к матери
следующий довод — смерть
желание быть желаемым
желание желать
desiderium desiderari
désir être désiré
desiderium desiderare
. Danila 0:06
. Данила 0:06
Со своей огромной цитатой Наполеона
Mit seinem großen Zitat von Napoleon
With his large Napoleon’s quote
Это из романа Женопотрошитель
Очень забавно
Я уже почти полностью забыл этот роман
Там про психа, которому помогли сбежать из психушки
И он совершил революцию в России ахахах
Ну и убил много женщин
За что его так и назвали
помню, сказал:
Почему-то твое имя меня затуманило: non homo, sed angelus es
Ахах чёрт
это было в конце
la fin — conne.
23 августа 2024
(пятый отрывок из ненаписанного романа «»)
философы лишь различным обраааааазом объясняли мир
кто разгадает это тот постигнет
тайну философского камня
писание фрагментами // писание на фрагменты // // писание на фрагментах
разложить вокруг себя диониса на фрагменты
много маленьких дионисов, это круто
да и я сам расползаюсь по кругу
мир по окружности
вся моя любовь дробится на мелкие частицы — а что же в сердце?
круглый крик птиц // круглый крик круглого существа // // я кричу и небо как купол — что же в сердце?
Данила 15:49
Очень весело
Больной писал вперемежку по-латыни и по-французски:
„Вода Aquae destillat
(eau) ou O — f H j = 1 8 .
Дождевая еаи — очень чистая = a
если набр. с крыш = то надо фильтровать, через бумажную
фильтру, или гигроскопическую вату).
Еще можно приготовить Aque destillat другим путём.
Охлаждения пора, то же не мешает профильтровать =
соль. Natrim chloratum (ou sel de cussin) Cl = 35 -|-NaOH = 40
делается посредст. химии”
Данила записывал, пытаясь собрать мир воедино, но сам дробился на фрагменты, словно отражаясь в разбитом зеркале. Каждая мысль — это осколок, каждая строка — отражение заблудившегося сознания. Как и в алхимических формулах, где стремление к совершенству часто приносит лишь фрагменты истины, его слова — попытка объяснить необъяснимое. Мир — круглый, замкнутый, как птицы в небе, кричащие об одном, но разделенные бесконечностью.
И что же в сердце? Может, там, в самом центре (ред.)
01:52
, сокрыт тот самый философский камень, о котором он так мечтал, растворённый в путанице слов и символов. Возможно, истина лишь в том, что этот камень не надо искать снаружи — он распадается на маленькие частицы, что скрыты в каждом из нас.
Данила 15:49,
мир кружится,
раздробленный,
словно бы вечно
растворяется
в пустоте
соль на языке
далее идёт бессвязность.
23 августа 2024
Виктория Чайкина
***
Такая дурочка, и музыку глотает,
Как маленькие капельки сирени.
Удачно мимо проплывают тени
Тигристые на стёртом пешеходе
Резинкой чёрной автомагистрали.
Глотали птицы запахи и дали,
Внебрачные крылатые качели
Летели, гоготали и галдели.
Под окнами напротив вроде школа
Детей не видела, но кажется, что лампы
Квадратные на потолке мерцают,
Их видно из открытого окна.
Над палисадником стоят бабули,
А может, бабки, чёрт их разберёт.
Я наблюдала — исподволь на убыль
Земля уходит тихо из-под ног:
Коснётся ручки дерево
Надуло шею зелени
Стекает мутно лезвие —
Вода с лимонной дольки.
Бултых —
Ворсистая роса.
Наверх качнулась стрекоза.
***
Вид из окна дома примерно такой:
Белый медведь от подруги.
Она победила рак с сердцем в руках.
Я его не выбрасываю, как знать.
Сбили картину коты:
колышка два, один на одном,
холст из донецкой глуши —
кирпичный зимний погост.
Сетка москитная соединяет
с макушкой медведя
кубики бурых деревьев,
бельевую верёвку напротив.
Кошачая шерсть летит
в доме моём, на автопилоте.
***
Саше Невской
Сбрасывают лепестки
лучшие цветы.
Благословен, еси, Господи,
научи нас оправданиям твоим.
Во едином существе
поэтическом веществе
купалась.
Вынырнула из купели,
на лбу капель.
Ольга Балла
Ты — везде
К общим чертам представленных в этой публикации молодых поэтов — при всей несомненной индивидуальности каждого из них — может быть отнесён отказ от прямого высказывания, сложность ассоциативных ходов, мышление опущенными звеньями, принципиальные неясности (вроде, например, неопределённости героя у Мирославы Бессоновой: «подкараулил момент и сбежал / утром в канун Рождества / были оставлены щит и кинжал / спилена ветка родства / не промелькнул в городских новостях / так и прослыл беглецом…»; та же ситуация и в другом её стихотворении: «кивнул в дверях и был таков / что стал в раю глухом / для непослушных облаков / безумным пастухом…», — кто это — неважно, важны только его действия, его биографическая ситуация). В этом отношении всех представленных здесь авторов превосходит Александр Разин, система межобразной связи у которого очень своеобычна: «Развейся, мой кораблик, по опрокинутому небу / Ветвиться твоим флагам, — ты победил, — // А дождь сдавливает ладони яблок…». Он вообще парадоксальный автор: прозрачно-ясный — и принципиально ускользающий от прямого понимания. «Дом в луже дрожит, ты везде. / Ты — везде».
Далее, это тяготение к некоторой мифологичности — создание персональных мифологий (вообще — собственных символических систем), с заимствованием ли элементов у мифологий уже существующих (у Бессоновой: «храни наш мир как золото грифон», — отметим заодно и принципиальную неясность адресата обращения; обладающий огромной культурной историей символ розы, который насыщает собственными значениями Никита Фёдоров) или вообще без всяких заимствований — тут можно отметить характерную для молодых дерзость работы с культурным материалом. Наиболее ярко эта дерзость выражена, кажется, опять же у Александра Разина — выстраивающего совершенно собственную символическую систему и даже персональный синтаксис: «воздай в недра», «Жизнь, покрывая кромешное, / Названного через дни»). А Данила Кудимов вводит собственную пунктуацию, начиная некоторые строки точкой и пробелом: «. ну да, моё отношение к этой цитате не поменялось». Элементы собственной мифологии — может быть, ситуативной — заметны у Григория Батрынчи: «под пламенной под водой / есть камешек золотой / я в красный портал войду / когда я его найду / под раненой под волной / шар катится голубой…».
Отсылки к предшествующей литературной и культурной традиции у молодых минимальны, что может свидетельствовать о стремлении к свободе от неё. Ксения Ковшова деликатно тревожит тень Иннокентия Анненского («среди миров в мерцании неона»), Дарья Мезенцева — Александра Сергеевича («вы уже видели их мёртвые труппы?»), Дмитрий Волковой вскользь поминает Кандинского («за улетевшую психику, написанную будто кандинским»), Михаил Вистгоф, столь же вскользь, Мунка («Мировое лицо искривляется Мунком») и Гайдна («солнечный Гайдн на фоне»). Наиболее насыщены культурными аллюзиями стихи Данилы Кудимова, который вставляет в свои тексты французские, латинские, немецкие строки и химические формулы, упоминает (и не раз) — Наполеона («“одна ночь в париже восполнит все это”, — наполеон под лейпцигом»), Делёза («делёз ведёт к величию»), Диониса («разложить вокруг себя диониса на фрагменты»), цитирует Маркса («философы лишь различным обраааааазом объясняли мир») и Дарьи Мезенцевой. У Мезенцевой упоминательная клавиатура весьма широка — от Эдгара По («он безобразен он как по / готичен по своим рассказам»), романа Сабатини «Скарамуш» и танца фанданго до идишского варианта песни «Крутится-вертится шар голубой»: «ву из дос мейделе»; она ставит к своим стихам эпиграфы, например, из Проспера Мериме, не указывая источника и взывая тем самым, видимо, к эрудированности читателя (но мы опознали!), к которой взывают также эпиграфы иноязычные («My Morning Jacket — Dondante», «ha-ha, charade you are!»). Наиболее радикален в отношении реминисценций Александр Разин, упоминающий такого совсем неочевидного для общекультурного сознания автора, как перуанский писатель и историк Гарсиласо де ла Вега. Он же, впрочем, один из очень немногих, кто прямо упоминает Христа (вторая — Дарья Ривер: «А здесь — подземный Метрополис, а здесь — распялся Иисус»). Вообще же открытая религиозность для молодых поэтов не очень характерна (одна только Тория Чайкина включает в свои стихи чуть модифицированный фрагмент молитвы: «Благословен еси, Господи, / научи нас оправданиям твоим»). Женя Липовецкая и Дарья Ривер используют внешние атрибуты христианской религиозной практики: «чего стоишь как будто одного / тебя не ждут на исповедь сегодня», «колокольный звон из чужого дома / трансгреховный шаг/постсвятая поступь» (Липовецкая), «Вносят потиры в соборы-сортиры» (Ривер, стихи которой более обыкновенного полны христианской образностью; впрочем, что-то располагает думать, что Бог у неё — скорее мифологический персонаж: «Все мы — отступники, все мы — калеки / В Божьем тугом вещмешке»; как, наверно, и у Григория Батрынчи: «У Господа красивые глаза»). У Дмитрия Волкового Бог, написанный с маленькой буквы, явно фигура речи: «когда умру, бог обнимет меня не за тело, / потому что его нет, / не за дела, потому что бог с ними…» и оказывается, скорее, знаком стремления за пределы биографических обстоятельств («за зачаток вся и всего / это нечто без имени обними»). Камила Латыпова, выросшая, видимо, в мусульманской семье («В детстве алма-апа в восемьдесят читала Коран»), говорит о своём стремлении «воцерковиться» (и очень сомневается, что удастся: «Словно Воскресение даже и не приснится»).
Бросается в глаза уход от прямых высказываний об исторических событиях, от так называемой актуальной повестки. Это никоим образом не означает, что молодые её не видят: чувство истории сказывается у них в другом — в разлитой по текстам, разнообразно выраженной тревожности, катастрофичности, в образах боли, травмы, раны, гибели, разлома, распада: «раны твои сохранят как под кожей язык зеленеющих клятв» (Никита Фёдоров), «Я — руки гиблой эскадрильи. Одолевая боль и яд…», «Я вижу рану ножевую, давно горящую внутри» (Дарья Ривер), «листья смазанные кровью» (Александр Шимановский), «заросли ада / мёртвая птица / птица без сада / птица взлетевшая / после погрома / мальчик с ружьём / у соседского дома» (Майка Лунёвская), «я друг убитого и я же брат убийцы» (Дарья Мезенцева), «моя рана существовала до меня / я просто был рождён, чтобы её воплотить» (Данила Кудимов), «И только нищий за углом говорит: / “Скоро станет светло и горячо на земле, / Настолько, что я прошу / Боже, преврати меня в манекен / Чтобы я не видел огонь / и взрывную волну не улавливал”» (Михаил Вистгоф; пожалуй, это самое прямое на всю подборку высказывание о текущей исторической ситуации). Об истории вообще, как о типе человеческого состояния, высказывается один только Данила Кудимов: «можно творить самые несусветные, громадные глупости, и мир будет выть от восторга, как, к примеру, на войне, будет трубить в свои фанфары, возглашать “тебя, бога, хвалим”, прославляя победу, звонить в колокола, размахивать флагами, воздвигать монументы и деревянные кресты».
В целом же молодые внимательны к процессам более глубоким, тонким и если и не всевременным (хотя почему бы и нет), то многовременным; а также от собственных биографических обстоятельств — впрямую молодые поэты их не высказывают (исключение тут, пожалуй, Григорий Батрынча, у которого это иногда прорывается: «я плаваю под водой / я очень хочу домой», что в свете его трагической жизненной ситуации и понятно, но и у него такое не преобладает) и биографического мифа не выстраивают; не характерна для них и исповедальность. Можно заметить даже некоторый уход от собственного «я» в некоторую бескоординатность (Данила Кудимов: «был ничем и не знал никого / так мне было проще верить в то, что я ничто») или в инобиографичность — так Ксения Ковшова говорит от лица мужского персонажа: «и я вырастал // вырастал темнотой». От какого-то такого отвлечённого лица мужеска пола говорит в стихотворении «Обыватель» и Дарья Мезенцева: «я слышал речи наверху / простые как кристалл / и я себя собрал в труху / прислушиваться стал». Совсем немногое из своей жизни выговаривает Тория Чайкина: «Вид из окна дома примерно такой: / Белый медведь от подруги. / Она победила рак с сердцем в руках. / Я его не выбрасываю, как знать», здесь же упомянут и «холст из донецкой глуши» (Донецк — родной город поэта, поневоле оставленный). Единственный автор, прямо и подробно, почти прозой рассказывающий о пережитом в детстве, — Камила Латыпова (но она и вообще самый прямой и ясный автор этой подборки), в длинном стихотворении «Ещё в 98-м», полном примет ушедшей эпохи: «жили с мамой в хрущëвке. / В начале 90-х она выстаивала очереди по талонам за молоком / и другими товарами, в авоськах таскала стеклянные бутылки… / Талоны подделывались… / Ясли, слëзы, простуды, командировки, я с бабушкой, бессонные».
В целом же если актуальные обстоятельства и попадают в поле их внимания, то как совсем уже сиюминутные, летучие приметы повседневности, пена и сор будней — которые, конечно, важны не сами по себе, а как указатели — хотя бы на ту же сиюминутность и непрочность (Ксения Ковшова: «…шоурум, тату-салон, / масс-маркеты, дешёвые едальни…»), вообще как ближайшие чувственные, тоже вполне сиюминутные впечатления (та же Ковшова: «ракушкой приложи / сугробное дыханье / белеет шум шоссе»). В них же всматривается-вчувствуется и Тория Чайкина, вообще самый тихий поэт подборки, чувствующая крупное через ближайшее, старающаяся не заглушить его своим голосом: «Удачно проплывают мимо тени / Тигристые на стёртом переходе / Резинкой чёрной автомагистрали. / Глотали птицы запахи и дали…».
Им интересны отношения человека (собственные — или человека вообще) и мира / природы без посредничества (социальных условностей). Майка Лунёвская: «Где отступает человек, там наступает лес». Камила Латыпова: «Для меня здесь — всё меньше людей. / Хоть вокруг их — миллионы. / Собирала в кулаки горсти камней. / И превращала их в стихотворные пионы». А Александр Шимановский, вообще вырывающийся прочь из социальных обстоятельств, мыслит исключительно стихиями — морем, горами, воздухом, огнём: «перехватываю море / листья смазанные кровью / веко кладу на небо / закрываю»; «без пламени / глину смотрела земля / набирала лёгкие воздуха / на каштаны / на осоку»; «голос чернее дышать / выше горнего выше хребтов / с лёгкими / ветра срывающего», «мои люди горы и хребты»). Для них характерен такой лирический субъект, который, по словам Александра Разина, — «везде».
Они стараются докопаться до самых корней, до основы существующего — так Дмитрий Волковой стремится раскрыть «звенящую форму», которая не сводится ни к одному из чувственных впечатлений (проглядывая — во всех, из всех же ускользая: «похожая на сверчка, уголок губ», «бывало, она становилась привкусом / граната, и молока, и вишни. / бывало, она пропадала, но появлялась лишней / деталью от собранного шкафа». Они говорят о человеке вообще: «испорчен механизм а человек исправен / не стоит разбирать что действует и так / он равен сам себе и прочему не равен…» (Майка Лунёвская). Кстати, у этих молодых на удивление мало (в этой подборке, кажется, почти и нет) неминуемых, казалось бы, для их ровесников стихов о любви, о любовных влечениях, очарованиях, влечениях, страданиях, невозможностях (если это и появляется — то уж точно на периферии внимания). Похоже, их занимают предметы гораздо более крупные: отношения человека и мира. И в этом отношении они — все — очень взрослые.
Дата публикации: 13.08.2025
Борис Кутенков
Поэт, литературный критик, культуртрегер, обозреватель, соредактор журнала «Формаслов». Родился в 1989 году в Москве. Окончил Литературный институт им. А.М. Горького (2011), учился в аспирантуре. Критические статьи публиковались в журналах «Новый мир», «Знамя», «Октябрь», «Дружба народов» и мн. др., а стихи — в «Волге», «Урале», «Интерпоэзии» и мн. др. Колумнист портала «Год литературы». Один из организаторов литературных чтений и книжной серии «Уйти. Остаться. Жить», посвященных рано ушедшим поэтам XX и начала XXI века. Организатор литературно-критического проекта «Полёт разборов», посвящённого современной поэзии и ежемесячно проходящего на московских площадках. Живёт в Москве.
Мирослава Бессонова
Поэт. Родилась в 1995 году в Уфе. Окончила Восточную экономико-юридическую гуманитарную академию. Публиковалась в журналах «Интерпоэзия», «Prosōdia», «Московский BAZAR», «Прочтение», «Этажи» и др. Лауреат премии журнала «Дружба народов», призёр конкурса молодых поэтов имени Виталия Науменко (журнал «Интерпоэзия»), стипендиат Форума молодых писателей «Липки». Финалист премии «Лицей»-2024. Живёт в Москве.
Александр Разин
Поэт. Родился в 2003 году в Барнауле. Окончил филфак РГГУ. Публиковался в «журнале на коленке», «Формаслове». Живёт в Москве.
Никита Фёдоров
Поэт. Родился в 2003 году в Феодосии. Учится на юридическом факультете Краснодарского кооперативного института. Публиковался в журналах «Урал», «Формаслов», «несовременник», «журнал на коленке». Живёт в Краснодаре.
Григорий Батрынча
Поэт, литературный критик, культуртрегер. Родился в 2000 году в посёлке Института Полиомиелита. Учился в Литературном институте им. А. М. Горького. Публиковался в журналах «Юность», «Бельские Просторы», «Таволга», «Интерпоэзия», «Формаслов», на порталах «полутона», «Прочтение». Стихи вошли в лонг-лист премии «Лицей» (2022).
Ксения Ковшова
Поэт, музыкант, разработчик мобильных игр. Родилась в 1993 году в
Екатеринбурге. Окончила Самарский государственный аэрокосмический университет. Публиковалась в журналах «Урал», «НАТЕ», «Лиtеrrатура», «Формаслов», на порталах «Прочтение», «Полутона». В 2022–2023 гг. студентка Самарской школы авангарда. Участница всероссийских литературных фестивалей, проекта NIZINA о культуре самиздата. Живёт в Екатеринбурге.
Женя Липовецкая
Поэт. Родилась в 2002 году в Сыктывкаре. В 2020 году поступила в Литературный институт им. Горького. Публиковалась в альманахах «Перекличка» и «Белый бор», сетевом журнале «Поэты республики Коми», а также в журналах «Флаги», «Таволга», на портале «полутона» и др. С 2021 по 2023 гг. — редактор и автор альманаха «Бутырская школа». Живёт в Москве.
Дарья Ривер
Поэт. Родилась в 1985 году в Ижевске. Окончила Санкт-Петербургский политехнический университет по специальности редактор. Публиковалась в журналах «Эмигрантская лира», «Зинзивер», «Тропы», альманахе «45-я параллель», на портале «полутона» и др. Автор сборника стихотворений. Живёт в Санкт-Петербурге.
Александр Шимановский
Поэт, редактор, культуртрегер. Родился в 2002 году в Москве. Публиковался в журналах «Прочтение», «Формаслов», «журнал на коленке», на портале «полутона» и др. Редактор журнала «несовременник». Живёт в Москве.
Дмитрий Волковой
Поэт. Родился в 1998 году в городе Белореченск Краснодарского края. Аспирант юридического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова, юрист. Публиковался на портале «полутона», в журналах «Воздух», «Волга» и др. Автор книги стихов «Сны, музыка и линии жизни» (Чебоксары: Free Poetry, 2024). Живёт в Москве.
Майка Лунёвская
Поэтесса. Родилась в 1988 году. Выросла в селе 1-Берёзовка (Тамбовская область). Имеет высшее юридическое образование. Увлекается графикой likibaziliki. Выпустила альбомы «Сад», «Пустота» и несколько EP. Первая книга стихов — «Недостаточно памяти» (2024). Лауреат премии «Лицей». Живёт в Тамбове.
Михаил Вистгоф
Поэт, литературный критик. Родился в 2003 году в Москве. Студент Литературного института им. А.М. Горького. Публиковался в журналах «Флаги», «Волга», «Плавучий мост», «Прочтение», «Формаслов», на портале «полутона» и др. Участвовал в Зимней школе поэтов. Живёт в Подмосковье.
Камила Латыпова
Поэт, критик, преподаватель. Родилась в 1989 году в Казани. Окончила педагогический факультет КФУ и Казанское музыкальное училище. Участница и призёр ряда российских и республиканских творческих конкурсов и фестивалей («Зимняя школа поэзии», «Таврида» и др.). В 2021 году выпустила первый поэтический сборник «На одном дыхании», в 2025-м — «Хлебные ангелы». Живёт в Казани.
Дарья Мезенцева
Поэт, литературный критик. Родилась в 1994 году в Красноярске. Преподаёт древние языки. Стихи публиковались в журналах «Кварта», «Волга», «Новый мир», «Воздух». В 2024 году в издательстве Jaromir Hladík Press вышел сборник стихотворений «Четвёртое окно». Живёт в Санкт-Петербурге.
Данила Кудимов
Литератор, организатор инициативы ROSAMUNDI, член поэтического круга «Поэфазис». Родился в 2003 году в посёлке Ботовское (Тамбовская область). Студент филологического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова. Ведущий вк-сообщества «Кумир для сердца своего». Публиковался в газете «Глаголица», журналах «Формаслов» и «Нате», издательстве «Перископ-Волга». Живёт в Москве.
Виктория Чайкина
Поэтка. Родилась в 1999 году в Донецке. Осиротела в 2011 году, позже переехала в Пермь. Выучилась на хоровую дирижёрку (с красным дипломом). С 2020 года — студентка Литературного института им. А.М. Горького (семинар поэзии Г. И. Седых, А. В. Василевского). Победительница пермского поэтического слэма (2021). Публиковалась в журналах «Дактиль», «Формаслов», «Вещь», в арт-дайджесте «Солонеба», на портале «полутона» и др. Авторка книг «Острая метрика» (2024) и «Остроконечный лотос» (2025). Живёт в Москве.
Ольга Балла
Журналист, критик, книжный обозреватель. Родилась в 1965 году в Москве. Окончила исторический факультет Московского педагогического университета. Зав. отделом критики и библиографии журнала «Знамя», зав. отделом философии и культурологии журнала «Знание-Сила». Ведущая авторских рубрик: «Скоропись» в журнале «Знамя», «Библионавтика» в журнале «Дружба народов», «Дикое чтение» на портале «Лиterraтура», «Дикоросль» на портале «Семь искусств», книжной полосы в газете «Еврейская панорама». Живёт в Москве.