Владислав Черейский

Владислав Черейский

Туман любит тебя

М.: ЛитГОСТ, 2026

Георгий Геннис

поэт, переводчик

— Загадка, задаваемая поэзией Владислава Черейского, не разгадывается или, точнее, не может быть однозначно разгадана; почти каждое стихотворение в этой книге становится прочитанной глазами, но не подлежащей полноценному освоению с помощью рацио тайной. При этом сами тексты часто распадаются на самостоятельные фрагменты, своеобразные микровозгласы и микровздохи. И всё текстовое пространство сборника сохраняет свойства живого, скрипящего и страдающего нечто, несмотря на раздробленность и разрывы в его плоти, подобно тем самым деревьям, которые «скрипят / не став половицами».

Ценное качество поэзии Черейского: её смысл, хотя он часто заключён в чувственную осязаемость «происходящего», как в оболочку. В отстранении, ускользании, может быть, в постоянном выбегании автора из сферы игры, пошлой и обманчивой, предполагающей ответы на утомительные вопросы — о чём это он, что он имеет в виду? Это заставляет читателя воспринимать сказанное как стихию, данность, но, парадоксальным образом, не избавляет его от усилий познания того или иного текста.

Выше я написал об «осязаемости происходящего». Но что это в отсутствии привычного (внятного) нарратива, который вроде бы отправлен сегодня в утиль? Автор предисловия Вера Зарницкая сумела точно выразить суть поэзии Черейского: она «стремится ускользать как можно быстрее и как можно дальше — в самое сокровенное и в самое недоступное, в то, до чего не может дотянуться никакая мысль». Можно сказать, это новая поэзия новейшего (до отвратительного привкуса без(д)умности), попавшего не в то горло времени… Ещё немного, и поэт подавится, замкнётся в холостом бубнящем говорении. Но это только кажется. Он остаётся в пространстве поэзии: на что-то намекающей, что-то подсказывающей, что-то имитирующей, но сохраняющей свойства благой непостижимости.

Анна Орлицкая

поэт, переводчик

— Эти стихи — своего рода грустный карнавал, мир, где предметы и люди надевают костюмы друг друга, сотканные из многомерных и многогранных образов. Автор, поэт и композитор, и в стихах словно пишет музыку — не столько на фонетическом, сколько на образном уровне. Книга открывает знание о том, что существует особое измерение, которое мы можем видеть только как проекцию, отражение в воде, сменяющие друг друга очертания, тонущие в сумерках. Время от времени из коридора образов выглядывает автор — максимально настоящий, ненадолго сбросивший костюм очередной метафоры, прежде чем снова облачиться в него на следующих страницах.

Тексты построены, в числе прочего, на игре с синтаксисом и многозначностью сразу на нескольких уровнях языка (прием, унаследованный из предыдущей книги Черейского «Стеклянные стихи»). Это создает эффект своего рода мерцания синтаксиса и перетекания образов друг в друга. В ряде стихотворений прием выходит на новые уровни, что подразумевает, в частности, игру с графикой и способами записи текстов. А поскольку приём иногда пересекает границы отдельных стихотворений, книга читается как единое целое, музыкальный текст, в котором образы, как звуки, превращаются друг в друга по сложным, но интуитивным законам.

Анастасия Белоусова

поэтка, прозаик, редактор журнала «Дактиль»

— Стихи Владислава состоят из кругов Эйлера, которые нарезает взгляд, зациклившись и пытаясь прочитать одно и то же разными способами. Если взять их в рот, они захрустят на зубах. Как снежинки в насте, они плавятся и становятся ледяной крошкой.

Павел Кричевский

поэт, переводчик, педагог, почетный работник образования РФ

— Поэзия Владислава Черейского многогранна: в ней соседствуют пласты поэтического вещества разной фактуры и плотности. Порой это тонкая субстанция с хрупкими и ломкими контурами, и слова не выдерживают собственной тяжести, ищут свои тела и смыслы в воде («просить у воды твое имя…», «камень перестает быть утопленником…» и др.).

он знал в глубине
наверху появляются пузыри
потом исчезают

Глубина обретает плотность живого существа и безошибочно подсказывает своим постоянным или временным обитателям свойства поверхности. В приведенном стихотворении оно катастрофично, ибо нечто появляется лишь для того, чтобы исчезнуть.

Но есть у поэта и глубина иного рода: эзотерическая глубина новых пространств, видимая лишь другими нами. Так, троих слепых из стихотворения «по улице шли трое» объединяло то, что «одно видели другие они…» И бесконечная глубина символа становится свойством поэтического текста.

Есть у автора еще одно свойство, о котором нельзя не упомянуть: прочерчивание четких, порой бескомпромиссных границ. Так, радость и любовь окаймлены сумасшествием:

Дети очень любили Сережу и всегда с нетерпением
ждали, когда он в очередной раз вернется
из сумасшедшего дома

насыщение жизнью — рефлексией о ранимости тела:

не помню времен когда пил твое тело…
может я зря рвал твою плоть
мама?

а смыслы, которые добавляются в книгу жизни, — вычеркиванием из нее человека, для которого порождение самой жизни было целью:

остается смотреть как изящно
не умеющий читать из жизни
~~ребенок~~ вычеркивает ~~отца~~

Валерий Земских

поэт, редактор

— Сначала кажется, что перед нами попытка создания нового мифа. Своего рода новый символизм: королева, трон, новые вселенные. Но… Сквозь внешнюю вязь проскальзывает субъект: не символ чего-то, а символ, указывающий на самого себя. Да, как Протей, меняет личину, пытается спрятаться за словами, но вновь и вновь проявляет себя, порой меняясь местами с объектом («видит глаз / выклёвывая вóрон»). Что здесь: ворон, выклёвывающий глаз, который он видит, или глаз, выклёвывающий своим взглядом ворона из мира?

И хотя в русской поэзии, кажется, нового придумать уже нельзя, и, возможно, перед нами только попытка мифа, книга представляется мне состоявшейся и цельной.

Вера Зарницкая

поэт, филолог, художник, соредактор книги

— Черейский развивает совершенно иное понимание поэзии. Это — поэзия внелитературная, более того, — поэзия вне всякого знака. Всякий раз, чувствуя на себе взгляд, поэзия стремится ускользать как можно быстрее и как можно дальше — в самое сокровенное и в самое недоступное, в то, до чего не может дотянуться никакая мысль: не безветрие над заливом поэтично, а страх его самого, залива, забвения.

Когда слово настигает поэзию врасплох, само того не зная, тогда и совершается всё. Тогда заканчивается всякое время: ибо, когда я смотрю на залив, я могу на него не смотреть.

Прочесть текст полностью можно по ссылке.

молитвенное

назначить место дождя
просить у воды имя твоё
бежать в лес в иглах купаться
мокрым обличием человека
попытка спастись
ненужных мыслей очередная сигарета
дыханье твоё
рядом

угольная птица ворон
молчит словом излишним
только перо
выпавшее в чернила реки
плывёт тусклой лодкой
навстречу новому
в котором дождя не будет

по улице шли трое

слепых — разные
первый: поводырь — разговаривал
в телефон улыбался уверенно
вёл остальных
второй: защищён Но всяких сторон
третий: старик — плёлся ребёнком
потерявшим маму пытался не
отставать

P. S.
объединяло их
одно видели другие
они

* * *

Ольге Туркиной

как же ты умеешь здорово летать
мой латунный мотылёк
крылья расправлены гирями
плотный металл мешает дыханию
тяжесть бронзового сердца вниз
распростёрт повсюду магнит земли
но слово твоё весомее тела
его вес — ввысь
и ты летишь
до тебя не достать

* * *

делать для ребёнка всё
радовать мелкими
безделушками дарить ласку
баловать добрыми
советами делиться знаниями

но если ты с ним не живёшь
остаётся смотреть как изящно
не умеющий читать из жизни
ребёнок вычёркивает отца

луна не моргает во имя пуговиц

У Серёжи был удачный день: двор принадлежал Серёже.
Сначала он проследил, чтобы дворники убирали снег
в правильные сугробы.
Затем под его чутким руководством старательные узбеки грамотно скинули железные балки с шахты лифта.
После Серёжа сыграл с детишками в собачку.
Дети очень любили Серёжу и всегда с нетерпением ждали, когда он в очередной раз вернётся
из сумасшедшего дома.

У Серёжи был удачный день. Серёжа не был один.

* * *

молчание — время
застыло бесконечным
звонком мой человек
голос
помнит меня туманом
безысходности покидают комнату-шкафчик
неповоротливым
ключом
начинается беседа…

я плюс семь-девятьсот-одиннадцать
плюс семь ничего не значащих цифр
смертельно устал
давно сел
за решёткой звёздочка
#*
а этот ненормальный зачем-то голосит
в мои мёртвые мембраны

* * *

безветрие над заливом
красное солнце

откуда здесь волны?
слушают

это я пою тебя горлинка

сoda

кому-то нужен трон обязательно багровый тканью
другим нужна карта заветный туз окружён шестёрками
третьим хочется огня истину знает дым

а мне нужно только окно
с видом на дождь

Книга замышлялась как исследование безумия:
интервью с Владиславом Черейским

— Влад, в прошлом году в проекте «ЛитГОСТ» после большого перерыва вышел твой сборник «Стеклянные стихи». Расскажи о нём — и в целом о проекте стеклянных стихов?

— «Стеклянные стихи» для меня — концептуальное произведение, где каждый текст становится камнем единого монолита. Технически мне удалось изобрести форму письма, основанную на полисемии и многоголосье. Я воплощал идею выхода из тела и холодного философского взгляда, поэтому в книге отсутствует лирический герой. Это письмо ни о чём и обо всём одновременно — своеобразный фундамент для пространственной бессюжетной поэзии.

— Теперь ты публикуешь книгу «Туман любит тебя» — это не столь концептуально выраженный проект, как «Стеклянные стихи»; тем не менее, сборник проникнут общей идеей, в нём постоянно возникают мотивы потери и перенахождения себя. Как он создавался — и как в процессе работы над ним менялось твоё письмо?

— Изначально книга замышлялась как исследование безумия. В первой части возникают лишь его предпосылки, затем наступает катарсис умопомрачения, а в третьей звучат бессвязные заклинания рассудка.

Период написания совпал с тяжелейшими личными трансформациями: было четыре случая, когда моя жизнь висела на волоске, я шесть дней подряд не ел и не спал, а ещё испытал состояние, которое в христианстве называют Божьей благодатью. Всё это повлияло на конечную версию книги. Особенно последнее. Я два месяца подолгу стоял на лестничной площадке у окна с видом на залив. Тогда и была создана четвёртая часть книги, изменившая всё. Книга стала не о «безумии», а о «человечности» в самом широком смысле. Когда приходит Божья благодать — приходит и всеобъемлющая любовь к сущему. Стремление не обладать, а отдавать себя без остатка.

— Изменилось ли ощущение книги после её выхода (или: после завершения работы над ней, коль скоро сборник пока не напечатан) — и куда ты планируешь двигаться дальше как поэт?

— Эта книга стала самой тяжёлой из всех написанных мною. Надеюсь, что её сюжет как можно скорее отпустит меня. О дальнейшем скажу одно: мне важно, чтобы каждая моя книга была написана иначе: и концептуально, и технически. Я продолжу исследование языка. Но после паузы.

— Над книгой и её обложкой работали два редактора — Ольга Туркина и Вера Зарницкая. Как строилась ваша совместная работа? Насколько ты позволял и позволяешь редакторам вмешиваться в тексты? Возникали ли между ними разногласия и как удавалось найти выход/решение? И отдельно о визуальной части: можно ли сказать, что глубокое погружение в тексты помогло найти внешний образ книги? Насколько рисунок и дизайн обложки совпали с твоим собственным видением?

— Команда, помогавшая мне с изданием книги, уже несколько лет работает как часы. С Ольгой Туркиной мы создали издательство «Поэтустороннее», которое за последние пять лет выпустило более пятидесяти книг. Работать с ней — значит понимать друг друга с полуслова: это взаимопонимание проверено временем.

С Верой Зарницкой у меня удивительно похожие взгляды на поэзию и мировую литературу, что проявилось, когда я работал над двумя её книгами. Тогда и возникло желание пригласить её в качестве редактора уже моей книги.

Разногласий между ними не возникало: после обсуждения текстов окончательное решение принимал я сам. При этом редактура для меня не является вмешательством в тексты. Это чёткое и грамотное доведение текста до публикации. Многие правки родились именно в результате кропотливой и долгой совместной работы.

Что касается обложки, я попросил Веру написать картину, олицетворяющую заключённый в книге концепт безумия. Так родились «Розовые пяточки глаз», лишённые едва ли не обязательных в таких случаях чёрных тонов. Оля использовала рисунок в оформлении обложки. Мне кажется, в итоге всё полностью совпало с моим видением книги.

Вопросы задавал
Владимир Коркунов

Дата публикации: 21.09.2026