Литературный онлайн-журнал
Лента

Перемены видимого

Возможность легко найти в Интернете изображения почти любого произведения искусства делает традиционный экфразис излишним. Однако можно попробовать воспользоваться зрительными образами живописи, фотографии, архитектуры как словами для размышления об их авторе — и о том, что его произведения помогают понять. Применить для этого также и возможности ассоциаций, связанных со словами. Попробовать встретить подвижность подвижностью.

Автор

Фрэнк Гери

Может быть, над зданием развеваются полотна звуков. Или это сверкающие упругие бока плывущих рыб. Здания, просыпанные на землю. Разворачивающиеся из земли цветы. Здания как случайность. Сейчас кубы и цилиндры собрались вот так. Но не просто собрались, а идут друг за другом. Или цепляются друг за друга и поднимаются на головокружительную высоту, балансируя, чудом не рассыпаясь. Архитектура того, чего не может быть — но оно есть. Но таково многое в человеке. Логически невозможное, балансирующее, проживаемое.

Зачем окнам быть на одном уровне? Или не расширяться вслед наклону крыши? Потолок где-то может быть глухой защитой, где-то впускать взгляд неба. А второй этаж может быть кораблем, а часть третьего повиснет в воздухе. А коробка многоэтажного дома окажется несколько закрученной. Мир подвижен, и догмы условны. Отдельность здания, оборачивающегося и поворачивающегося — а не декорированный фасад при позабытых задней и боковых сторонах.

Почему бы не приставить к фасаду реактивный истребитель? Не сделать часть здания в виде громадного бинокля? Не смять волнами привычную плоскость стены с уныло одинаковыми рядами окон? Из здания возникает конская голова. Архитектура улыбается. После веков симметрии прямых — устойчивости, серьезности, власти, религии, богатства, единства. Относящихся гораздо более к обществу, чем к личности.

Подвижность неподвижного. Внести в архитектуру движение. Но оно и неравновесие. Над человеком не плоское небо потолка, а клубящиеся облака. Почему бы не принести в комнату их закатные золотые складки? Группы скал никогда не одинаковы и не плоски сверху. Зачем оставлять что-то ровное? И зачем зданию быть параллельным земле? Ведь и свет приходит всегда под углом. Неясно, где тут стена, где крыша. Но неуверенность необходима, пусть ее и не все любят. Волны бегут по стенам или потолку, потому что мы в мире волн. Волны могут развеваться наружу, могут уходить обратно в здание. Мы под волнами, беспорядком, хаосом. В искривленных полях и пространствах. Мы сами хаос. Но при этом не рассыпающийся и точный.

Улыбнуться колоннам, оставив их без нагрузки — пусть попробуют жить сами по себе. Дома могут толпиться, заинтересованно склоняясь, шагать, танцевать. Как танцует перо архитектора, делая эскизы возможных зданий. Его чертежи, скручиваясь, оказываются крышей.

Обрывая и свои кривые и ломаные, чтобы они не подчинили себе слишком много. Не одно огромное пространство, но много личных маленьких. Даже снаружи дробность оставляет возможность выбрать личную точку зрения. Видов с четырех сторон для такого здания не хватит. Обходить, останавливаясь, снова и снова — как кружат тексты Бланшо или Деррида.

Выверенная случайность вовне при строгости внутри. Важно думать и о комнате где-то в глубине, где будут переодеваться музыканты. «Есть художники, которые обижаются, когда ты используешь слово «искусство» для здания, в котором есть туалет». Автор готов переделывать проект снова и снова под пожелания заказчика, не строя из себя гения, в чьей работе нельзя изменить ни кусочка. За акустику концертного зала можно не беспокоиться. Это не обломки. Если и деконструкция — мертвой симметрии, единообразия, старых казарм. Не обломки, а новый рост. Но и напоминание о развалинах, которыми будет все.

Смелость неравновесия объемов. Архитектура решительности. Даже модерн не слишком покусился на прямизну стен и крыш. Прямоугольники окон возникают среди змеящихся полос — и смотрят каждое в свою сторону. Если единство — то непохожего (о чем задумывался еще Аристотель, но что так редко удается). Жизнь — не статическое, а динамическое равновесие. Всегда падающее, но не упавшее. Падающее и потому движущееся. Меняющееся и потому живущее. Здание одновременно законченное и не законченное, может расти своими частями дальше.

Здание как источник света — не окнами, а собирая и отражая свет извне. Меняя вид днем, под облаками, ночью. Вбирая в себя закат и рассвет. По поверхностям идут переливы радуги. Сталь открывается парусами — оставаясь жесткостью. Разворачивающийся свиток с письменами — но не пророчество, просто то, что еще будет прочтено. Здание, чья крыша — складка ковра. Под ним уютно. Здание как флот яхт с белыми парусами. Глухо закрытые дома можно поставить ближе, сделать приключением путь между ними. Дом — это маленький город с дорогами между разными помещениями. Если в одном месте прямые углы, в другом будут закругления. Ни одного одинакового окна.

Почему бы зданию не содержать части, в которых живет воздух, прозрачность? Архитектура лишнего. Но личное и есть лишнее с точки зрения общества. Открыть возможность эротичности здания. Эротика — течение. В ней нет ничего прямого. Эротика — слабость, хрупкость и одновременно — сила сжатой пружины. Сжатие и ответ на него. И неожиданность.

Современная архитектура создает личные пространства необычного. Не интереснее ли она современного искусства, создающего в основном концепции? Здание — абстрактная скульптура, в которой можно ходить и жить, находя непредусмотренное. Змея светится, в скале углубление для цветов. Сидящий — на мягкой волне стула или на пружине, которая распрямится и катапультирует его куда-то.

Волны реки продолжаются в стенах, в колебаниях рядов окон. Самолет увлекает дом в полет вместе с собой. Здание как время свободы и различия. Обточенное волнами времени до блеска. Выступающее жесткими разнонаправленными углами характеров. «Разнообразие создает богатство». Здание как место для сомнения и спора. Это наши соборы. Наша вера. Точнее — не наша, а твоя, твоя, твоя и моя. «Художник не должен принимать вещи как они есть. Мы видим бесконечные возможности». Архитектура предлагает быть художником тому, кто в нее вошел.

Серж Клеман

Головокружение и след. Буквами теней. Мир многослоен — происходящим, связями, памятью. Пространствами и временами. Нет необходимости приписывать ему потустороннее. Сквозь все просвечивает что-то еще. Время идет стрелками по плиткам мостовой, часы что-то говорят в микрофон. Деревья сада держатся на силуэте девушки в свете окна. Пятиэтажный дом — на старой деревянной решетке. «Ничто не кончится собой», только совсем не так.

Дом — то, что оказалось чуть яснее и плотнее в общем вихре. Первый этаж перетекает в автобус, возможно, дом двинется с места, можно будет попасть на нем куда-то еще — но, может быть, придется долго ждать на остановке. Дом входит в картину дома. Фасад — только занавес, за которым происходит.

Накрытый на много персон стол — та же улица, где близость ограничена другими. А над столом, где только одна рюмка — всегда туман. Комната готова впустить только ночную улицу, о дневном саде будет просить красная занавеска. Потолок комнаты — ветви. Лампа освещает горы, поднимающиеся за столом. Кресло со своей лампой посреди тьмы, в которой, возможно, ничего больше и нет.

Всегда все забрызгано чьими-то слезами. Конный памятник всякому правителю делает площадь развалиной. Люди огромными обрывками темной бумаги, клочками исчезает лицо. Облитый водой дом превращается в сказочную ледяную пещеру. Только жить в нем уже нельзя. Опускающиеся цепи теней. Облезшее бетонное ухо, ничего не расслышавшее. Фотография — не отражение мира, а речь, где слова — части мира. Безнадежная скука фотографии, на которой лишь один слой.

Лица в грусти, тонущие в волнах складок пространства, уносимые ими. Но они не будут покупать маски или бусы. Человек — всегда ускользание. Складывается из теней, которые отбрасывает. Человек — вырез тьмы в воздухе. Блик рук, от которых идет свет.

Сад — лишь обрывок, приклеенный к камню. Едва затянут еле сметанной тканью — но листва прорывается между стежков. Эти ветки тянутся из сада госпожи скульпторши. Хрупкие города. Свет в глухоту стены, тень высоким окнам. Неточность мира и дает возможность появиться чему-то еще. Во вспышку лица.

Свет возвращается. Входит в дверь, и стороны двери становятся волнами от его напора. Перегорает и разламывается брус. Тень девушки идет мимо тени собора — и они меняют город. Ступени поднимаются параллельно светящимся окнам. Блики, танцующие на бульварах. Спать в наклоненном мире на подушках света.

Цвета позволяют лучше почувствовать, как идет по улице белый призрак. Насколько тяжел забор из разорванной бумаги. Рамы окон стекают трещинами на землю. Острые хребты теней ранят дома и улицы. Тени падают и не разбиваются, туман расходится и никогда не разойдется. Полдень — то, к чему можно повернуться спиной. Полночь встречают лицом.

Сгорбившись, подходить к закрытым дверям. Выпрямившись, идти мимо каменных узоров.

По ступеням книг к стенам дома из книг. Опираясь спиной на туман. Человек пойман в путаницу следов света. Можно лишь заполнить собой несколько квадратов в расчерченной тенями таблице. Войти в тень — но и собака там немногим поможет. То ли бумага наплывает обрывками на стену, то ли стена на бумагу. На фоне домов — существа, слишком угловатые и клочковатые для призраков, слишком неопределенные для пластиковых пакетов. Нарисованные на воздухе и оставшиеся там. Посреди улицы появляется колонна, в которой открывается дверь.

Окна одной стены развернуты в разные стороны. Разбегающиеся буквы объявления, возможно, сложатся во что-то еще. Комета света летит с космической скоростью под потолком парковки, комета льда по кирпичам стены. Метеоры листвы — по склону холма. Исчерканный мир — только черновик того, который можно построить. Человек наплывает на город, где с ним были, и он больше города.

Одилон Редон

Первое, что появляется во тьме — не свет, а глаза? Свет от них — когда они станут смотреть. Глаз медленно растет в цветке на земле темноты — тогда цветок еще раньше. Чешуйчатый призрак, у которого глаза, кажется, на ногах. Но светлые девушки — не меньшее наваждение. Кто выдержит их свет, растворяющий облака, кто угонится за ним? Не больше ужаса, чем возможности, грусти, полета, появления. Парящее в небе лицо мы видим почти каждой ночью. В сердцевине всякого света — грусть (может быть, из нее свет и идет). Если паук попытается обзавестись лицом через улыбку, он получит только лишнюю пару ног. Лицо приходит из печали. Радость скорее греет другое лицо, чем собирает свое. И прозрачность, и призрачность при зрении.

Точка вначале обретает свет, потом объем, и только потом, если получится, — лицо. И совсем нескоро, если сможет строить себя — тело. Если не ошибется, пристроив рыбу к человеческому лицу. Первоначально тело — воображение, горстка линий. Взъерошенный червь. Впрочем, богу болот ничего не нужно, кроме лица и крыльев. Быть в каждом уголке своего пространства, видеть его, вдыхать его. Лицо, голова — это цветение. Самое эротичное в человеке и природе. Бесконечная Саломея не зря требует и требует голову.

Глаз молчащий, не пытающийся завладеть. Несущий голову к бесконечности. Чистота внимания. Плывущая голова Орфея смотрит — может быть, впервые отдыхая от производства звуков. Ни прыжка, ни бега. Остановленные иронией? Произрастание, парение, склонение. Икар спокойно сидит в падении. Горгона грустна. Химера совсем не воинственна, не рогата и зубаста — печальна, размахивая кисточками на хвосте и на лбу. Грустен призрак леса — нелегко ходить на корнях, норовящих врасти в землю. Привидение не менее спокойно, чем цветок. Цветок не менее грустен, чем привидение. Грусть произошедшего. Выстроить изображением спокойствие, быть в нем. Медленность требует линии и пятна. Гибкое существо трех стихий с человеческой головой, крыльями и рыбьим хвостом — ему и наблюдать происходящее со случаем. Брунгильда, Офелия — серьезность молодости. Сидящий среди цветов — бо́льшая иллюзия, чем они. И если отделен глаз, почему не зубы? Они парят в собственном блеске, возможно, питаясь книгами с полок.

Лица в ореолах — всегда в профиль, куда-то еще, к другим более малым светящимся оболочкам, которые, может быть, развернутся навстречу. Звезда — тугой сверток возможного. Летящие головы — может быть, планеты со своими жизнями, может быть — мыльные пузыри, у которых нет ничего, кроме оболочки. Его интересует то, что может отправить голову в полет. Слух — крылья. Зрение — воздушный шар. И глаз — горит. Но не лучше ли всего — то, что не увидеть, но можно нарисовать?

Океан — пространство светящихся существ, растущих к своим лицам. Вода избавляет от необходимости принимать четкую форму. Способное плыть так же текуче, как то, в чем плывет. Лодка тоже. Канат изгибается сердцем. Но контур воды есть, его движение — волна. Есть и внутренний контур — вода расступается, пропуская в себя. Текучесть — и одновременно честность: контур именно того, что в воде. Плавники от ресничек до многотонных китовых. Плывущие в волнах цвета.

Кто фокусник? обнимаемая тень или обнимающий ее? Впрочем, листья облетают и внутри, и снаружи. При падении ангела его крылья превращаются не в перепонки, а в доски, но вопрос не уходит из глаз. Уверенность всегда где-то далеко, на горизонте, возможно, наклоненном. Боль на одних весах с удивлением. Волосы смерти длинны и летят вперед. Маска выводит из колокола звуковой дождь.

Поскольку голова способна летать, она может и отдохнуть, приземлившись на какую-нибудь подставку. Глаз может поселиться в куб. Нечем смотреть идущему при свете чужого лица. Голова, растущая дома, покрывается колючками — для обороны от этого дома? Голова растет цветком на болоте, где до нее мало кто способен добраться, где есть возможность спокойно закрыть глаза. Птица разобьется о кончики волос на спокойной голове, не смяв их. Парящее в небе — источник ветра, склоняющего деревья. Слишком прочен небосвод, чтобы в нем не открылось окно для желающего посмотреть из-за стены неба на горы и дорогу. И почему бы свету не увеличить его лицо? Тишина спокойного произрастания, свободного плавания глаза, открытого не только видимому, но и ранящему. И вода, поднимаясь к груди, стирает лицо так, что цветы отчетливее. Смерть в неразличаемое. Умирать — тоже цветом в реке себя.

Бог тоже — спокойный цветок (хотя, возможно, с колючками; возможно, слитый со змеем). Требующий подчинения, устанавливающий заповеди — никакого отношения к нему не имеет. Человек — заключенный печали? Но может же он хотя бы глаз отправить полетать за решеткой.

Или человек — заключенный в собственных страхах, худеющий от них? Расстояние между прутьями решетки велико, можно вылезти.

Внутренние изломы цвета, его внешнее дробление на лучи и течения, готовая в любой момент исчезнуть прозрачность — попытки остановиться и удержаться? Не менее беспокоен и черный штрих. Витражная, световая яркость красок — слишком колеблющаяся, чтобы стать примитивом. Всякий портрет раскрыт цветами. Так идет пятнами старинная фреска. Слишком очевидны для него были импрессионистские эксперименты с возможно лучшим наблюдением поверхности. Лучащиеся тона, не удержанные учениками, разменявшими на определенности. Темнота — тоже свет, только черный, не хуже других. В ночи меньше яркости, но больше окон.

Девушка ныряет в кентавра, укрывается в нем. Так пытаются остановиться, успокоиться, уснуть — увеличивая скорость. В борьбе с собой, сон — он же и танец (отчасти смерть). Не соединяясь — ни переходных тонов, ни исчезновения разделяющего контура. Ныряя, не становишься водой. Свет держится на штрихах чудищ, вырастает вспышкой из их пятен. Насколько переменны масштабы. Уставшую можно положить в карман, под гладящей рукой тело почти бесконечно.

Небо над сиреной расцветает синевой, которой не бывает в воде. Но вода отвечает зеленью, превращаясь в плодоносное поле. Контуры людей не более определенны, чем колеблемый ветром и ростом контур цветка. Цветной дым, что может собрать себя иначе. Если и кошмар — для боящихся перемен. Недостаточная сформированность достаточно способна ускользнуть. Начинающееся всегда неясно. Длить начало, оставаясь в нем. В удаленности от конца, в еще оставшемся.

Грусть, доведенная до яркости, превращается в свободу. Девушка не избегает объятий скелета — знает, что ее обнаженность выдержит, гибкость уклонится. Самое призрачное одновременно самое яркое. Так выходит из раковины, отправляясь в пространство, богиня или жемчужина. Так с закрытыми глазами склоняются друг к другу. Плечи девушки — остров, к которому плыть. Но она может уплыть сама за это время, или уснуть, или превратиться в кого-то еще, или уйти в свою печаль.

Заха Хадид

Здание — то, что под крышей? Но его места, где крыши нет, не менее важны, это встреча с небом. Пол отдельно, стена отдельно, потолок отдельно? а если они перетекают друг в друга, кто укажет место их перехода? но много ли в мире точных границ? Под вопросом и поверхность — перед сплошной стеной-волной сетка ферм, а стена прозрачна, где начинается здание? И где оно выходит из основания, если оно не поставлено, а растет. Земля или скала, открывающая окна. Расстояние между полом и потолком увеличивается, раскрывая этажи навстречу пространству. Этими зданиями хорошо думать.

Лестницы распространяются уровнями, которые могут быть связаны с этажами, но могут быть и сами по себе. Здание как пространственный лабиринт, дворец открытий. Но и небо лабиринт. На потолке складки и лучи, вихри и наклоненные озера, а не уравновешенность купола. Волны перекрещиваются, отражаются друг в друге. Человек среди них — в хаосе, в толчее, но и в море возможностей. Течения стен и потолков уклоняются и расступаются, чтобы пропустить течения света и воздуха. Окно — не прорезь, а развитие, нельзя резать живое. Каждый проем различен. Здание одновременно укрывает то, что в нем, и открыто притокам. Замкнутое не живет. «Огромно преимущество работы с “естественной” геометрией в сравнении с точной геометрией Платона. Эта форма “свободна” и потому более податлива на любой стадии развития, в то время как платоновы формы (квадраты, окружности, точные оси и т.п.) слишком однозначны и потому уязвимы для последующих изменений и приспособлений». Человек одновременно мал рядом с огромностью волн, всплесками арок — и равен им в изменчивости и свободе.

Здание может течь рекой над городом. Здание как динамика. Как возможность. Напоминание, что и дом, и мир могут быть другими, ничто не на века, сейчас волны сложились так, но течения продолжаются. Часть здания может быть освещена через окна в стене, часть через потолок. Этаж не обязан подниматься вслед предыдущему, может и повернуться на какой-то угол. Этажи изгибаются складками геологических пластов, слоями растущих агатов. Здание представляет время. И вход — не момент, а длительность, процесс движения через соприкосновение внешних и внутренних пространств.

Формы движений в их энергии и различии. Разлом, наклоны, неравновесие, скрученность, несимметрия. Но и внутри здания итальянская площадь и сварные стальные мосты. Граненый фасад может охранять изгибы интерьера. «Удается достичь гораздо большего, если переступить представления, будто все должно создаваться с полностью созвучных позиций, и доказать не меньшую плодотворность позиций, совершенно противостоящих друг другу». Архитектура не чтобы успокаивать уравновешенностью (которая только иллюзия — или смерть), а чтобы беспокоить и вовлекать. Индивидуальность и строить нервно, и быть ей нервно, ничего тут не поделать, нечего это прятать.

Не обязательно волны, могут быть раскалывающие друг друга углы, горизонтальные молнии. Геометрические сетки могут менять ячейки в частности и углы наклона в целом, тоже меняясь и оставаясь собой. Чаще всего белизна. Чистота листа, на котором оттенки неба и света, они всегда рисуют и никогда не заполнят до конца. Черным — порой лестницы, там человеку идти самому со своим светом, а не быть несомым архитектурой. Порой тонкость перепонок, порой крепость костей (которые, впрочем, тоже пористые). Но это не бионическая архитектура, природа тоже не чужда занудству симметрии, нет таких ящеров, таких рыб и медуз. Но они могли быть. Архитектура возможных миров. Или всплески математических графиков в многомерном пространстве. Математика тоже может быть живой.

Единство — не повторяющихся одинаковых деталей, а порыва, в который решило вовлечь себя различное. Балкон может броситься вперед, узнавая путь. Пространство всегда уклоняется куда-то в сторону, разбивая автоматизм движения по нему. Если это и деконструкция, то конструкций диктатуры. Живое, длящееся, текущее — не обломки. Мир Востока отказывает в индивидуальности человеку. Мир мужчин отказывает в индивидуальности женщине. Общество отказывает в индивидуальности личности. Значит тем более настаивать на индивидуальности. Не просто волны и течения, потому что они тоже могут оказаться похожими друг на друга. Индивидуальность каждой волны. И их взаимодействия: где-то могут собраться в цилиндр, где-то выплеснуться мостом к другим волнам. У каждого угла свой наклон. Архитектура тех, кто не пойдет строем. «Красота вовсе не должна быть убаюкивающе удобной, она может быть и вызывающей, бравирующей».

Движение и перемена — лучшее украшение, если они есть, другого декора и не надо. Даже модерн рядом с этим порой кажется несколько мелочным. Да, абстракция и супрематизм, но и расшалившаяся средневековая винтовая лестница? выгнувшийся каменный лес Большой мечети в Кордове? И криволинейной линии при всей живости ее изгибов тоже не следует расползаться на все, потому что это опять будет все то же самое, орнамент, а не индивидуальности и их встречи. Это близко к современной поэзии, где нет повторений, где даже одно и то же слово, появившись снова, но с иными, оказывается совсем иным и само.

Волны вливаются друг в друга, но не забывают о себе и разделяются. Втекающее и выплескивающееся. Зал раскручивается ракушкой от источника звука. Нет попытки уколоть небо, скорее течения около земли. Человек земной — там и его подвижность. Нужно дать пространство отражениям и блеску, взглядам — нашим на стены и потолок, но и их на нас. Ненадолго вышедшие на землю киты. Палубы кораблей, напряженных в плавании. То, что невозможно построить. Но иногда получается. Если человек делает только то, что может — он никогда не вырастет. Невозможность самоповтора и для архитектора — каждую кривую вести заново.

На наклон от пола к стене ничего не поставить — пусть там живет воздух, пусть его будет много. Дом — одеяло, которым бережно укутывают пространство. Фасетки глаз, чтобы одно пространство смотрело в другое. Переплетение чего угодно — ремешков туфель или проволок ювелирного украшения. И человек среди столов переменной ширины, всплесков стульев, порой переливающихся в столы, длинных капель диванов, полок, растущих из стены. Чтобы некоторый плеск был и в голове. Индивидуальность чувственна. Здание криволинейно, как дорога — потому что оно и есть дорога. Может быть мост. Этими зданиями хорошо жить.

Дата публикации: 25.05.2024

Александр Уланов

Поэт, переводчик. Родился в 1963 году в Самаре (тогда Куйбышев), работает в Самарском аэрокосмическом университете. Доктор технических наук. Автор семи книг стихов и прозы, более 450 статей о современной литературе. Премия Андрея Белого 2009 года за литературную критику. Переводит современную американскую поэзию, П. Валери, Р. М. Рильке. Стихи переведены на английский, немецкий, французский, китайский и т.д. Живёт в Самаре.