Абстрактный экспрессионизм Барбары Гест (1920–2006 гг.)
Вспоминая свои первые дни в Нью-Йорке, поэтесса Барбара Гест рассказывает о комментарии своего друга-художника по поводу стихотворения, которое она только начала писать и на пустой странице было только название: «Никогда не давай стиху название, — предупредил ее художник, — пусть текст сам найдет свою тему».
Этот совет, приведенный в эссе «Wounded Joy» из книги Гест «Forces of Imagination: Writing on Writing» (2003), укрепил поэтессу в выбранной практике, не предполагающей «предварительного планирования». Это поэзия, мотивированная, как и полотна абстрактных экспрессионистов, «спонтанностью» и ориентированной на «движение», а не на изображение. Долгое время Гест сотрудничала с художниками-единомышленниками, в том числе Мэри Эбботт, Грейс Хартиган и Шейлой Ишем, которые создавали работы в ответ на ее стихи. Их художественные произведения, в свою очередь, оказали большое влияние на творчество поэтессы: с оригинальными разбивками страниц и типографикой, графическими и пространственными элементами, которые Гест использовала, чтобы подчеркнуть «пластичность» письма.
Произведения Гест полны утонченной иронии и словесных игр, ассоциирующихся с поэтами Нью-Йоркской школы, и хотя она была частью этой группы, полностью не принадлежала ей. Гест выделяется как радикальная традиционалистка, приверженная ясновидческому, мифическому потенциалу поэзии, который она описывает в «Wounded Joy» как «нечто, стоящее за всем сказанным». В «Красном взгляде», последнем сборнике, опубликованном за год до ее смерти в 2006 году в возрасте 85 лет, она продолжила эту пророческую миссию, преобразуя повседневность в нечто, что одновременно является частью узнаваемой реальности и выходит за ее пределы.
Гест зачастую относят к «поэтам для поэтов», и на протяжении карьеры ее популярность то росла, то угасала. Сегодня, однако, это периферийное положение изменилось, и поэтесса по праву занимает одно из центральных мест современной американской поэзии.
Более чем любой другой американский поэт своего поколения, Гест реализовала идеи о свободном стихе, выдвинутые более века назад французским символистом Стефаном Малларме, который считал, что «стих восполняет то, чего не хватает языку». По мере того как стихотворение разворачивается, оно адаптируется к этим недостаткам и расширяет язык за пределы самого себя, пока не «создает одно новое слово, самодостаточное и чуждое языку, — своего рода заклинание», язык, который вызывает «оркестрованную дрожь».
Пронзительная любознательность Гест к конкретным реалиям выводит язык ее поэзии за пределы основных знаковых функций. Сочетания слов становятся странными образами, как сопоставленные цвета в картине или меняющиеся регистры в песне.
В свои последние годы Гест была настоящей легендой авангарда на художественной сцене залива Сан-Франциско, продолжая междисциплинарную работу. Поздние сборники, отмеченные критиками того времени как вершины ее долгой карьеры, доказывают, что эмоционально резонирующие стихи могут быть полны философских размышлений о поэзии как жизненно важном перекрестке между реальностью и вымыслом.
Елена Захарова
Страна фей
Перевод с английского Александра Уланова
Если да, скажи мне
Дарю тебе разорванный рукав
разошедшийся по шву он лег на наши спины
без корма.
Увядший, скажем, от гравийной дороги
пробежав милю расставив ноги
свесив шею и без компании.
Тень птицы пересекает комнату уходи с улицы!
Зарабатывает на еду на карнизе мать
десяти яиц настоящая птица питается на льдах
тень — это десять яиц.
Любопытно ли тебе лучше ли бегать по песку, чем внутри
кажется ли тебе это мелким дразнит ли громко
это действие —
часть крыла.
Здание было пристроено, оно выросло из руки выступает из
бедра верхняя терраса с боем разделена.
Думать о тебе после превращения внутри
твоего заемного наряда тебя предназначили отдельно от ритуалов
уменьшено как в дерзком замысле.
Ты без головы
выбрось все, что валяется на земле, выбрось нить
того, что работало
чтобы применить или разучиться. Если да, скажи мне.
If So, Tell Me
I give you the unhinged sleeve
dropped the seam it went onto our back
was fodderless.
Wilted, say, by the gravel road
who ran a mile with legs apart
neck hanging and groupless.
Bird shadow crossing the room leave the outdoors!
Earns a pittance of food on the ledge mother
of ten eggs the real bird feeds on ices
the shadow is ten eggs.
Do you wonder if a run on sand is better than inside
does this strike you as shallow does it tease aloud
the action
is part of a wing.
The building was added it grew from an arm protruded out of
a thigh the upper terrace is fighting is divided.
To think of you turned inside
your garment rent you are appointed apart from the rites
lessened, as in a daring scheme.
You are beheaded
much cast out that rolls on the ground, toss out thread
of what worked
to use or unlearn. If so, tell me.
Светящееся
Его блики
на листьях салата – география
на блестящем шуме грузовиков
на фигуре – обнажающее
сияние, свитера сброшены
на воду,
поднимая тяжести там, в лесной чаще
ударяя по подлеску, прорываясь
мимо неуклюжего изгиба
пропуская некоторые проходы, снимая
свитер.
Еловая шишка обрела голос на тропинке
в свете, когда взошло солнце
открытка высвечивает определенные черты лица
блокнот, лежащий на подоконнике,
спинку веретена, сломанный стебель, все ярче,
вежливость стремится исчезнуть, а такие слова, как “много
влюбленностей”, вызывают удивление у белых звезд
и сапоги ступают изумленно по подсохшей жирной глине.
Он замахивается ракеткой за светящимся
мяч почти влетает в свет
древние люди учились считать
окруженные им, каждый день,
и мореплаватели отмечали его на волнах
анимус[1] из кусочков по своему предмету
поднимался, как паруса,
яркая награда за подготовку к гордому выступлению,
как ныряльщик на настиле, принужденный
своей ненасытностью.
Много влюбденностей сменяются многими падениями
в дневные прозрачные болота
похлопывание по плечу или первое прикосновение
к предмету, из которого сыплются искры
дикая местность, распутанная им.
Ярость, с которой он выковал свою память,
свой дневной свет, свое отсутствие.
Да — точке повреждения,
да — ошеломляющей редкости,
да — ободрению повторением его повторения,
да — трезвому осознанию его скупости.
Несколько еловых шишек, паруса, удаленное пятно,
сверкает с бумаги, не отрывая твоих рук.
The Luminous
Patches of it
on the lettuce a geography
on trucks brilliant noise
on the figure a disrobing
radiance sweaters dumped
on water,
weightlifting there in the forest clump
striking at the underbrush, digging
past the clumsy curve
skipping certain passages, taking off
the sweater.
That fir cone found its voice on the path
in light after the sun came out
the postcard illuminates certain features in the face
the notebook lying on the windowsill,
the spindle back, the broken stem, all richer,
niceties tend to drop, also words like “many
loves” come forward the surprise of white stars
and the boots step by amazingly on the dried rich clay.
He swings his racket after it the luminous
the ball nearly swerves into it
those ancient people learning to count
surrounded by it, every day,
and navigators noting it there on the waves
the animus containing bits there on its subject
perched like sails,
bright rewards for preparing to strut forth
like the diver there on the board forced
by his greed into it.
Many loves changes to many times falling into
the day’s lucid marshes
a tap on the shoulder or a first grasping that
object full of sparks
the wilderness untangled by it.
The fierceness with which it forged its memory,
its daylight, its absence.
Yes to the point of damages,
yes to the stunning infrequency,
yes to encourage with repetition its repetition,
yes to sober knowledge of its parsimony.
A few fir cones, sails, the stain removed,
blazes from the paper without lifting your hands.
Струны
Стеклянное крыло, парящее в вышине
жезл времени, или вес, без потолка и
хрустального времени
измеренного, из меры,
тянет собственный вес и изящный
протест,
щипковый инструмент, гул без голоса.
Strings
Wing of glass in high up floating
stave of time, or weight, ceilingless and
of crystal time
measured, measure of,
pulls own weight, and dainty
protest,
plucked instrument, voiceless hum.
Притворство
В давние времена он мог
взять ее плащ
и накинуть
на скрытую руку, и все
на наших глазах налаживается. Она могла
найти плащ
около своего плаща,
и идти
словно это сверхъестественно
Это Искусство и прежнее Искусство,
стали сравнением с Реальностью.
Оставаясь только самими собой,
если она не обнаружит плащ.
Она должна раскрыть себя (все еще указывая на себя)
это важно для скрытого
собственничества в глубине горла,
двойного Н слова.
В сумерках птица с голубым горлом
Заканчивает свою песнь, и Природа стихает.
отзвуки, звучания поворачивают за угол,
означая, что стихотворение может вызвать презрение, и начинается конфликт.
Какими звуками можно проникнуть во внутреннее? Притворное использование
притворства, в масштабе, подходящем по размеру. Звучание уместно,
но непредсказуемо в глубине стихотворения.
существующие практики притворства: чтобы встретить руку, и солнце,
плащ не имел собственных целей, пока они не исчезнут и
не вернутся.
Тоже имеет значение.
Первоначальный замысел, потерянный в переплете, затемнен там и не пропет
инстинкт развивает желанное и услышанное, чему позволено развиваться, даже
разворачиваться или удивляться если блеск не отменен
горизонт
в глубине ее горла
Deception
In the long ago days he might
take her cloak
and place it upon
a hidden arm, and things
before our eyes work out. She would
find the cloak
near her cloak,
and walk
as if supernatural.
This Art and the long ago Art,
become a comparison with Reality.
Remain only themselves,
if she does not reveal the cloak.
She shall disclose herself (herself still pointing)
essential to the hidden
possessiveness in back of a throat,
the double S of the word.
In the twilight a blue-throated bird
finishes his song, and Nature is hushed.
repercussions, soundings turn a corner
meaning the poem may despise, and conflict begin.
By what soundings does one arrive at the interior? Deception’s use of
deception, a scale suited to its size. Soundings relevant,
yet unpredictable, in depth of poem.
practices of deception existing: to encounter arm, and sun,
cloak did not have its own ambition until they vanish and
return.
Meaning, also.
An original intention, if lost in its bindery eclipsed there and not sung
instinct develops coveted and heard, allowed to develop, even
to deploy or wander if glitter is not abolished
the horizon
in back of her throat
Атлетическое письмо
Атлетическое письмо
прыгает через поставленные мной препятствия
под дождем через следующий штат странные цвета переднего плана
становятся носителями фактов, когда написаны с глаголами.
Я смягчаю по краю. лесное жилье
Athletic Writing
Athletic writing
jumps hurdles I put
into rain over the next State odd forward colors
become bearers of fact whenever written with verbs.
I put softening on the rim. forestry housing
Страна фей
Облако открывает руины облачного
куска серого
поднятого и залатанного.
В стране фей действуют облака и волшебные палочки.
Они ищут
когда я в смятении, потеряв умение,
звери и autre[2] платят заостренный коготь
они зарывают
моя кожа идет к родным
с моими игрушками
садимся на баржу и сматываемся.
Зима показала это заперла фазана
во дворе, около которого шла а я не заметила,
так долго бегая наперегонки в Стране фей[3]
Faery Land
A cloud opens a ruin of cloud
piece of grey
lifted out and patched.
In faery land clouds behave and wands.
They seek
when I am turbulent have lost the knack,
beasts and autre pays tapered claw
they bury
my skin go folk
with my toys
take a barge and go.
Winter showed it locked the pheasant
in a yard around it went I took no notice,
so long a race I have run in Faery Land[4].
Зеленая муха
Осиротевшая пойманная паутиной
зеленая муха.
Ни развлечений ни горя
где собирают клевер
памятник солдату
гусята садятся на новый клевер.
больше
пространства больше
шерсти больше
желания
пересечь зимний день, новый магнит.
Возбужденное непонимание la Gloire[5] ,
дерзость
бронзы.
Боролись до последних звезд
орхидеи, наверное,
сурово в сумерках.
Множество мелодий предрассветные сумерки
свет в зале.
Обнажена в лодке твоей.
The Green Fly
Orphaned caught in a web
the green fly.
No entertainment no grief
where they pick clover
the monument the soldier
goslings into new clover.
More
room more
fur more
desire
to cross the winter day, a new magnet.
An excited misapprehension of la Gloire,
cheek of
brass.
Fought to the finish stars
orchids, perhaps,
at dusk severely.
Multiple tunes sunrise gloaming
auditorium light.
Naked in thy boat.
Исповедь моих образов
Раздвижное окно
оставлено открытым, и
гриф не раздувается
на октаву со страстью
дестабилизирован.
О вопрошании и культивировании, о неизвестных вазах,
даже если голос известен — это тревога….
Эрос освободился от деревянного сиденья
толпа подобна
локтю
подходящему к древней руке
прикосновение
милой жилетки
создает безумие.
создает сладкое безумие
страница
плавает на взбаламученной воде,
мусор в атриуме, «посетить Леопарди в Неаполе»
поддерживает
чтобы дышать той же идиомой.
Confession of My Images
The sliding window
left agape, and
the neck does not swell
an octave with ardor
is destablilized.
Of query and cultivation, of vases not known,
even as the known voice so is the alarm —.
Eros freed of the wooden seat
the crowd similarly, as
an elbow
fits into the ancient arm
touch
of sweet vest
creating furor.
to create sweet furor.
the page
floats on knobbled water,
debris in the atrium, “to visit Leopardi in Naples”
supportive
to breathe the same idiom.
Вспенивание
Разлив чернил, не хватило
пены.
Чернила растеклись
пена на Скале
Андромеда
длинные волосы обнаженное тело
ШУМ
окружает картину с правой стороны она
треснула цвет волос изменился высохла краска изменив руку.
Фигуры ждут в тревожных группах расстояние отнимает у них высоту.
в яростном
вертолетном ветре.
На Скалу опускают веревку.
Картина треснула, на шее скол,
кусочки позолоченного локона отваливаются. Она становится еще более обнаженной.
Кость выставлена. Рот холста порван.
ВОЗДУХ СФОТОГРАФИРОВАН!
Крылья Персея хлопают широко,
его рука просовывается под нее.
Он хочет поднять ее КРЫЛО ПОЧТИ ОТВАЛИЛОСЬ
Странно наблюдать, как он держится за свое крыло!
ОН НЕСЛЫШИМ щебетание
он сдул его
Левое крыло сломано его шлем остался.
Кусочки облупившейся краски валяются на пристани.
Память идет назад и вперед.
______________________
• Картина Энгра по истории спасения Андромеды на скале Персеем.
Effervescence
Spill of ink, not enough
lather.
Ink spill
lather on the Rock.
Andromeda
long hair nude body
NOISE
surrounds the painting on the right side it is
cracked the hair color changed dried paint altered the hand.
Wire is inserted into the gold frame.
Figures wait in anxious groups distance takes away their height.
there is a furious
helicopter wind.
They lower a rope onto the Rock.
The painting is cracked, her neck is chipped,
pieces of gilt curl fall off. She grows more naked.
Bone is exposed. The canvas mouth torn.
AIR IS PHOTOGRAPHED!
The wings of Perseus flap wildly,
his arm reaches under her.
He wants to lift her A WING IS ABOUT TO FALL OFF
Strange to watch him holding onto his wing!
HE IS INAUDIBLE the twittering
he makes blew it away.
The left wing is broken his helmet remains.
Pieces of chipped paint litter the dock.
Memory goes backward and forward.
__________________
• A painting by Ingres relates Ovid’s story of the rescue of Andromeda from a rock by Perseus.
Перевод Александра Уланова
[1] Мужской архетип в психике женщины по К. Г. Юнгу.
[2] Другие (фр.).
[3] Спенсер.
[4] Spenser.
[5] Слава (фр.).
Дата публикации: 29.08.2025
Барбара Гест
(Barbara Guest; 6 сентября 1920, Северная Каролина — 15 февраля 2006, Беркли, США)
Классик американской поэзии XX века, одна из центральных фигур Нью-Йоркской школы, наряду с Джоном Эшбери, Фрэнком О’Харой, Кеннетом Кохом и Джеймсом Скайлером. Выросла в Калифорнии и после нескольких десятилетий в Нью-Йорке вернулась в Беркли. Автор более 20 поэтических сборников, среди которых: «The Location of Things» (1960), «The Blue Stairs» (1968), «Moscow Mansions» (1973), «The Türler Losses» (1979), «Fair Realism» (1989), «Quill, Solitary APPARITION» (1996), «The Red Gaze» (2005) и др. Выступала в соавторстве с художниками (livres d’artiste) и работала в жанре арт-критики (в 2003 вышел сборник «Dürer in the Window: Reflexions on Art»). Написала «антинарративный» роман «Seeking Air» (1997) и биографию модернистской поэтессы Х. Д. «Herself Defined» (1984). В 2003 издала сборник эссе о поэзии «Forces of Imagination». «Американское поэтическое общество» отметило её медалью Роберта Фроста за выдающиеся достижения (1999).
Александр Уланов
Поэт, переводчик. Родился в 1963 году в Самаре (тогда Куйбышев), работает в Самарском аэрокосмическом университете. Доктор технических наук. Автор восьми книг стихов и прозы, более 450 статей о современной литературе. Премия Андрея Белого 2009 года за литературную критику. Переводит современную американскую поэзию, П. Валери, Р. М. Рильке. Стихи переведены на английский, немецкий, французский, китайский и т.д. Живёт в Самаре.