Тамара Жукова

Тамара Жукова

Суббота-2

М.; Тбилиси: Шалаш, 2026

Евгения Риц

поэтесса, литературный критик

— Книга Тамары Жуковой начинается стихотворением о слоении, и оно — определяющий принцип этих стихов, этого причудливого поэтического мира, где повседневное и нечто совершенно иное пронизаны друг другом, касаются друг друга и срастаются — и в то же время могут быть чётко, кристально (по-кристально) отделены. Вода в ванной бежит из других стран, несёт мифологические корабли. Игрушка, подброшенная в воздух, дробится яблоком и звездой, но атом разворачивается в дерево. При этом Тамара Жукова обращается к структурам психики почти аналитически, а не просто грезит и развивает метафоры. Слои её мира пронизаны и скреплены памятью, и это точное наблюдение: мы никогда не живём только сегодня, но всегда — сегодня, вчера и позавчера, каждый объект становится воспоминанием о себе, стихи дробятся, расслаиваются на времена памяти и жизни — и схватываются в момент.

Вадим Банников

поэт, художник, перформер

— Есть что-то неуместное в утре после бессонной ночи, ведь близятся ритуалы короткой смерти, вернее, краткой, той, которую можно щупать и щупать; ощупывая себя, смерть удостоверяется в себе самой. Ходьба — отрывание от матери — временное явление. Тогда как сон ведёт к противоположному (не даром Лазарь — упоминание о каждом в момент пробуждения; младенец тоже является Лазарем и появляется не откуда-нибудь, а именно так. Каждый является Лазарем в рукава, Лазарем на прогулку, Лазарем-слизью («кровь гнилую слизываю с пальца»).

Тело не может избежать путешествий, став, например, простынью (текст «перед выходом на кровати складываю лицо любимого»), замещением королевы для муравьёв (текст «не дотянулась, упала и стала подарком»), дроблением на выпадающие итерации («а они мне: рвоту, пот и ресничку антихриста; / нечего делать: забираю подарки их, и куда ни поставлю, / всюду из них вырастают воспоминания»).

Здесь вещи-мертвец равны человеку-вещи, но это не равно объективации субъекта-вещи, данной, скажем, в творческом панно Дм. Голынко; тут и средства некрореализма изобретают/избегают природы жизни-смерти-земли в экзистенциальном ключе.
Предмет равен мысли, момент — манипулятивной ситуации предмета ожидания («а там детство, и всё просто обставлено: голубая лавка, / и с неё сходит краска, песочница, пластмассовые жёлтые шарики / и зелёные, / и неясно, за что взяться ещё: снова всё упаковано»).

Нет и соответствующего сужения умозрительного до точек осязания, как у Дм. Голынко, у которого это показано через резинку, что давит в основание члена. Тут, скорее, противоположное — ладонь, что предполагает расширяющееся измерение — сумму изменений осязаемого («дальше рука дорогая поднимет промёрзлую рюмку, / дальше рука дорогая положит себя на руку, / дальше рука дорогая и ледяные губы, / в розовом льду которых бормочут трупы: / дальше рука дорогая, дальше рука дорогая»).

Если две ладошки подставить друг к другу рёбрами, они будут похожи на два полушария. Ладошка субъекта равна субъекту воли в противоположность воле субъекта, воля Другого исключительным образом обрастает заклепками из слизи, предметов первой и преждевременной необходимости.

Владимир Кошелев

поэт, переводчик, редактор

— С одной стороны, в этих стихах всего предостаточно («много в моей комнате вещей…»), с другой — всё это не чрезмерно, даже с учётом того, что в комнате много вещей «бесполезных», но, главное, «реальных». Уверен, кто-то может расценить это свойство как «загадочное», или провести очередную параллель с метареализмом — без всякой мысли о том, что метареализм всё-таки до, а не после реализма или вместо него.

На мой вкус, Жукова именно реалист, прекрасно работающий с подлинным миром. Даже если это мир одной «скучной», по выражению автора, комнаты. Скучной, огромной, но не безграничной: «я принесла тебе из ванной, как из чужой страны».

Автору, понятное дело, мне советовать нечего, а будущему читателю этих стихов есть что: не тратьте время, прочитайте их наконец.

Дюша из Горбушки беликов

поэт, издатель

— Вся книга построена на перекличках мотивов и, самое главное, общей линии некоторого сюжета о растворении субъекта. Пусть открывающее стихотворение с его смежными рифмами походит на некоторую считалку, бессознательную песенку, но метаморфоза героини как минимум передается ей. Нить воды, сквозняк, игла мастера, прорези тишины, бродящий туда-сюда взгляд обусловлены пустотами вещей, направленными друг на друга (вспомним «Друг другу в приоткрытый рот, / кивком раскланявшись, влетаем» Леонида Аронзона). Эта пустота, гнетущая, отсылающая к своей противоположности, остро переживается как скука — именно поэтому для нас предельно важна тавтология в первой строчке стихотворения.

Единственной реальной границей оказывается даже не граница, а ровно противоположное ей — связь: «много в моей комнате вещей бесполезных и реальных» заставляет механически, невольно складывать их в единую композицию, единый нарратив и, как следствие, в единое становление героини. Первое стихотворение показательно: субъект складывается принципиально из неоднородных вещей («иногда мне позванивают коллекторы, иногда / язык слоится салютом у рта, / иногда и память обходит меня вокруг / и я себя кое-где нахожу»). Нахождение рядом с этим перечнем запутывающихся вокруг друг друга вещей описывает «я» как внешний объект; в эпизоде с зеркалом всё сводится к повторяющейся неудаче узнавания себя не как внешнего, а как чего-то, что коррелирует только с ним. Неудивительно, что в дальнейшем внутреннее и внешнее во взаимной приоткрытости приводит к неразличению — возвращению синкретизма с его мифологическими тропами и метаморфозами, а также, что важно для общей структуры, с исчезновением линейного времени.

Такого рода мифологические пересборки мира могли бы длиться вечно, но: «Умерла сансара, лежит в канаве». Это стихотворение выделяется на уровне графики — до него строчные буквы в начале строк не использовались. Концовка книги определяется заложенными ранее тенденциями: а) разрушение границ — героиня расчленяется на сущности, которые, очевидно, принадлежны ей (от конкретных глаз и печени до абстрактных голоса и памяти); б) утеря точки зрения: героиня разложилась на сущности — неудивительно, что не сознание, а регистрирующая речь оторвалась от остального и стала описывать его в третьем лице; в) неразличие — смысл, некая единая шёлковая лента реальности — вылилось в крайне абстрактное «голубое красное голубое». Вместо Ариадны, дарующей нить, способную вывести из лабиринта, мы обнаруживаем странного венчающегося Диониса, освобождение которого происходит через разрыв (неважно, муравьями или наблюдением), трансгрессию.

Глафира Солдатова

поэтка, переводчица

— Название книги «Суббота-2» вызывает ассоциации со станциями электричек или с «Культурой Два» по Паперному — поэтикой побочного, отклоняющегося от основного, скрытного.

Мир книги предметен, и объекты в нём названы предельно точно. Иногда кажется, тексты притворяются концептуалистскими, с параноидальным синтаксисом, делающим акцент на глаголах и глагольных формах. Но необходимость трансгрессии пронизывает пространство и время («с хмельными куколками другого времени в ней», «видно было комнату с нами <…> в прорезях тишины», «снимали вуаль с меня — зрение, а там детство», «вскинутся ткани предметов»).

Среди разбитого и брошенного — чувства и воспоминания, в том числе детские. Авторке необходимо их озвучить, чтобы если не воскресить, то высказать уважение к нематериальному, нарочито странному — от складывания лица любимого на кровати до становления подарком.

А пока мы подглядываем, лирическая героиня обводит нас вокруг пальца, обретает субъектность:

а потом она идëт к зеркалу и тогда
и тогда и тогда и тогда и тогда

Руслан Комадей

поэт, перформер, исследователь

— Новая книга Тамары Жуковой, как и первая (исчезающая), выполнена в малом объеме. Книги коротких объемов для образования пропастей между редкими стихотворениями. Каждое стихотворение: как умеренно одинокая, пребывающая зацепка в объемах пропастного.

Жукова попадает в редкий тип письма: где есть хрупкая уверенность в бытии, то есть настойчивая сладчайшая стыдоба присутствия вещей, крохотная обида радости в мир, утешительная победа горестности изнеможения.

Эта линия колобродит в поэзии раз в поколении, мелькая то через Анну Горенко, то через Михаила Гронаса, то через Ксению Чарыеву, то через Василия Бородина.

Это стихи небольшого объема. Но всё в них — язык, рот, комната, скука —выволакивается в удивленную нежность, в заботу об удивлении.

Кажется, каждый финал не о разъятии, а о разбитии. Рискованно разбиться о финал. Который происходит так или никак: «и тогда, и тогда, и тогда, и тогда».

Жукова умеет концентрировать, агрегировать, заставать мир врасплох так, чтобы из разных уголков звучало его чудо.

* * *

перед выходом на кровати складываю лицо любимого,
много в моей комнате вещей бесполезных и реальных:
разбитая кружка, напольная точилка,
отчим подарил двадцать пять томов Горького —
только в таких безысходных краях
простыня так податливо складывается;
ещё открою окно,
чтоб промышленный альпинист пел ему песни с дурман-акцентом
никогда не бывшего пьяным,
и свет, споткнувшись, съедобно упал в рот его приоткрытый,
голуби распахнули клювы на подоконнике,
а в их пастях воссоздаются вещи, им сказанные,
чтобы узнавал о себе и приобретал своё,
пока в комнате этой нет меня;
но весь день не откроет глаз,
а с работы ему принесу
то странную ошибку,
то кусочек излишне произнесённого,
то вспышку в форме зала, пропавшего в фотографии,
с хмельными куколками другого времени в ней,
и в нём мышца какая-то сократится

* * *

не дотянулась, упала и стала подарком,
обёрнутая в свет божий
муравьи распаковывали меня, слышала,
как уносили голос, крылья шили из него
королеве, видела, как топили слух и поились им
пьяные, едва сами не стали подарками,
в похмелье мои женихи
свои горькие жвала двигали,
снимали вуаль с меня — зрение,
а там детство, и всё просто обставлено: голубая лавка,
и с неё сходит краска, песочница, пластмассовые жёлтые шарики
и зелёные,
и неясно, за что взяться ещё: снова всё упаковано
а королева мечется, бешеная,
а что случилось — вовек забыли

* * *

всё ещё не понимаю, когда подброшенная игрушка
становится в воздухе яблоком, звездой, единицей воспоминания,
такой вещью, в которой атомы
могут походить на деревья, то есть
отходить ко сну только чтобы
листок касался листка;
как здесь, где осень рот распахивает вечером
и закрывает к ночи; я искала себе иглу мастера — секунду
перекройки внутреннего сияния; и не заметила,
когда идолы, возле которых ходила я
из дёсен осени расти начали, прошлые
искатели вытесали; а игла
блеснула за деревом, затягивая шов вечера,
и я до утра переваривалась
в листве, опадающей не в то горло

* * *

в прихожей я надеваю зрение на своих маленьких, слух им даю с собой,
укутываю в осязание,
и реву: «всё что есть у меня а такие уроды»,
потом одёргиваю по мелочи: двигаю камень у моря,
поправляю лист на дереве у дороги,
пёрышко на мясном обрыве, где кошачья слюна вместо сердца плещется,
и ещё кое-что, что делает это голубем;
кровь гнилую слизываю с пальца задумчиво и присматриваюсь —
вот и внимание село как-то, можно уже их выпустить;
и они уходят, а придут, так рвоту несут в ладошках
на них плёнку пота, и всё, что дала им, рваное;
я их просила: надежду, что-нибудь, чтобы подохли,
что-то умыть лицо, наконец
вымыв связь мою, на обороте отсюда его связавшую,
а они мне: рвоту, пот и всё, что дала им — рваное;
я их замечала так долго, как только ждут смерти матери,
на всех поворотах, откуда изнанка свершается,
собирала копчёное их дыхание,
изыскивала, как видят меня со спины, через рюмку,
в предвосхищении фотографии,
и, разламывая клеща взглядового, вскормила этим по капле их,
а они мне: рвоту, пот и ресничку антихриста;
нечего делать: забираю подарки их, и куда ни поставлю,
всюду из них вырастают воспоминания

«Четыре глаза вроде солнца за неотпираемой дверью»:

Тамара Жукова о новой книге, способах сшить реальность, отличиях стихов/фотографий и концепции карманов

— Опиши концепцию книги как арт-объекта.
— Рука на обложке тянется к двум, находящимся на свободе — но они тянутся к той, которая может тянуться к чему-то большему.

— Что значит для тебя эта книга? Ты могла бы привести пример вещи/понятия, эквивалентных её значению, проще говоря, на что она похожа?
— Эта книга для меня значит смерть сансары. Долг формированию своего внимания я отдала; могу вроде теперь говорить как-то ещё.

— Каковы главные компоненты твоего поэтического высказывания?
— Больная связь и тревога об отсутствии Бога.

— Какими средствами ты сшиваешь реальность?
— Секундой, в которой реальность привиделась мне целой.

— Чем твоё стихотворение отличается от фотографии?
— Мало чем, но моя фотография ещё, наверное, не сформировалась. В фотографии я пока бездумно пытаюсь увидеть мир целым и вставшим на цыпочки, а в стихотворении будто бы уже понимаю, где ужас его перевесил.

— Расскажи о карманах в твоей жизни.
— Около полутора лет назад была замечена (тем, кто спрашивает) тенденция в моём творчестве и мышлении, которая слабо описывается, чем угодно, кроме попыток обнаружения и последующего использования карманов и упаковки, т.е. того, откуда можно что-то достать, и того, что до поры сохраняет под собой то, что можно когда-нибудь достать. После того, как мы это обнаружили, упаковка и карманы закономерно смешались в один невыворачиваемый, нераспаковываемый объект, в котором каждый слой — бесконечно упаковка, и упакован, и всегда в кармане, и карман. Там сейчас моя неродившаяся дочь Нина; четыре карих глаза вроде солнца за захлопнувшейся и неотпираемой дверью; что-то противоположное нынешней совестливой жизни; день, когда я должна была с кем-то встретиться и вдруг всё страшновато и грустно оборвалось; друзья, наполовину выдуманные, наполовину смертные.

— В книге представлены ранние тексты. Как сейчас изменилось твоё письмо?
— Теперь, наверное, реально прям хочется во что-то верить.

— Перечисли утешительные призы читателю.
— Нытьё, обещание всё закончить, может, и чужие слёзы.

Вопросы задавала
Ята Летаева

Дата публикации: 27.08.2026