Мой Мессер
СПб.: Поэтустороннее; М.: UGAR, 2027
Александр Скидан
поэт, критик, редактор, лауреат Премии Андрея Белого
— В 1917 году, сотрясаемая подземными толчками и катаклизмами, ломается дикция Михаила Кузмина. В апреле-мае он пишет «Русскую революцию» и «Волынский полк», стихи, в которых от «прекрасной ясности» не остается и следа, её вытесняют эллипсисы, инверсия, густая звукопись, сложный синтаксис, экзальтация и пафос. Это футуристический, почти «заумный» Кузмин. И позднее, когда волна воодушевления политическими событиями схлынула, сменившись разочарованием, в «Гностических стихотворениях» и цикле «Плен» черты этой новой поэтики тем не менее сохраняются, даже усиливаются.
Нечто похожее происходит в 2023 году с Петром Разумовым, когда он пишет «Мой Мессер». Мы слышим потрясённый, переогромленный сдвигом тектонических плит голос поэта, не похожий на его прежний. Вместо гностических тем и мотивов Кузмина здесь столкновение разных — далековатых — планов, разнесённых исторических континуумов; вместо революционного энтузиазма — жертвенное пике. Эпиграф недвусмысленно указывает на одно из значений слова «мессер» в названии: речь о воздушном таране, стало быть, имеется в виду мессершмитт. Но Messer — это ещё и холодное оружие, и господин: высочество, всевышний, «мессир».
В поэме обыгрываются все значения, при этом, правда, не очень понятно, как воздушный таран связан с гибелью группы Дятлова, образующей одну из тематических линий поэмы (палатку прорезает нож, как лопасть — воздух, как гвоздь — ладонь?).
Вообще в тексте много недосказанностей и неясностей. Как и сама дикция, сюжеты, тематические линии и идеи в нём словно раскрошены винтом, размолоты в ошмётки. На ум приходит — не может не прийти — песня-диптих Высоцкого о воздушном бое, где одна написана от лица летчика, а другая — от лица истребителя.
И тогда воздушный таран читается не только как христологическая (секуляризованная) аллегория принесения себя в искупительную жертву («Мир вашему дому!» — поет Як-истребитель Высоцкого перед концом), а ещё и как автокомментарий к тому слому поэтики, который являет собой — и которым является — «Мой мессер». Автореференциальность пугающим образом удваивается; удваиваются и мессер, и крест. «Сойдут и на крыльях кресты» — поет песня-диптих.
Сергей Хан
поэт, критик, редактор журнала «Всеализм»
— Катастрофа в книге Петра Разумова продолжается и возвращается. Её непрерывность заявлена уже в первой строке: «Музыка бьёт и течёт как нон-стоп». Остановка возможна лишь «в пробеле того, что сгорело / давно и навечно». Во втором тексте возвращение названо прямо: герой снова оказывается в сгоревшем мире, и «как будто кошмар / Продолжается, не стихая».
Гегель описывает поэзию как «исконное представление истинного», знание, которое «ещё не отделяет всеобщего от его живого существования в отдельном» и «продолжает пребывать в субстанциальном единстве». Применительно к Разумову эту неразделённость можно прочитать как возможность присутствия утраченного. Его поэзия становится местом, где сохраняется то, что уже нельзя вернуть, и где ещё возможно обещанное. Но она не находится вне катастрофы: «наши слова как ножики».
Евангельские образы вводят обещание спасения, неотделимое от жертвы и бессилия. «Только любовь, которая не спасёт / Его», а возможность спасения «нас» колеблется между «возможно» и «всегда». «Всегда» же в вечности неотделимо от смерти. В этом напряжении между отчаянием и спасением, силой и сомнением раскрывается радикальная уязвимость: «Внутри мира есть сердце / Оно из младенца». Эта уязвимость обращена к читателю и к д[Д]ругому. В этом доверии разворачивается поле проработки того, что невозможно ни окончательно объяснить, ни оставить в прошлом.
Евгения Либерман
поэт, переводчик, критик, редактор журнала POETICA
— В этих стихах очень много крови, оглушающего молчания и сердечного грохота. Они пульсируют и горят. Мы смотрим на мир Петра Разумова глазами Христа, глазами взрослого ребёнка, доверчивого и беззастенчивого. Тонкости, нежности, чувственности этих текстов можно позавидовать. Они переполнены внечеловеческой, божественной энергией. Герой отдельных стихотворений напоминает Маугли: он понимает язык животных на подсознательном уровне, они отвечают ему той же добротой, которую он им отдает. В то же время лиросубъект Разумова — колба, реторта, в которой движется, вращается некая непознанная форма жизни. Дикция изломана, раскрошена в кашу, как ломки и сюжеты. Введение библейских образов обусловлено необходимостью услышать слова о спасении, возрождении, но в той же мере — о бессильном сопротивлении злу.
Слова молчат, вынутые из книг
Они перестали быть собой
И значить больше, чем их смысл
Залито всё водою живой —
Смотри, смотри, она говорит!
Виталий Паутов
поэт, критик
— С порога признаюсь в своей симпатии к поэзии Разумова. Выход «Моего Мессера» — событие, на которое хочется откликнуться.
Рассказчик строго замечает: «Не с тобой — не трогай». Сообщение в «…Мессере» действительно очень личное, оно только для одного. Но, как всегда в большом искусстве, мы можем это сугубо личное прочувствовать как своё личное.
Личное — и при этом обнажающее свою литературность. «Слова молчат, вынутые из книг / Они перестали быть собой / И значить больше, чем их смысл». Литература распадается на «невразумительные части» — а мы всё равно читаем, а поэт всё равно пишет, бросая окрики, наши «первые слова». И не получаем ответа. Или получаем?
«Наши слова как ножики» — в этой строчке соединяются главные темы книги. Чтобы получить отклик, надо откликнуться самому. Вероятно, навстречу собственной боли.
Ольга Балла
книжный обозреватель, редактор журнала «Знамя»
— События поэмы разворачиваются в мифологическом пространстве. Обходя литературные условности, отказываясь от защиты и поддержки литературных традиций, автор спускается к магическим корням поэзии. В ситуации, когда «Ветер несёт столбы тьмы / От края до края», лирический герой Г.К. (именно лирический, — как мы скажем чуть позже, это, несомненно, лирика — что с самого начала, однако, неочевидно, так и задумано) взаимодействует в этом тексте с мирообразующими первоматериями, первосилами.
Прочитать рецензию Ольги Балла полностью можно по ссылке.
Кирилл Чайкин
писатель, независимый обозреватель
— «Мой Мессер» обладает выраженной модернистской родословной, при этом — остаётся читательской биографией поколения, чьё детство прошло на стыке советской детской библиотеки, телевизионной рок-культуры и церкви. Кэрролловская кроличья нора, гофмановский Щелкунчик с мышиным королевством, андерсеновские Герда и ледяной осколок, «Морозко» с его вопросом о тепле, пушкинская сказка о мёртвой царевне, сказка о волке, которому кузнец перековывает язык — не декоративный интертекст, больше архив одной и той же структуры: смерть, которую можно обратить сном, и сон, от которого можно проснуться. Сон вообще оказывается структурой, скрепляющей эти слои: спит Дева в яслях, спят мёртвые под курганом, спит перед экраном публика, которой герой великодушно уступает правоту, спит, наконец, главный адресат книги.
Прочитать рецензию Кирилла Чайкина полностью можно по ссылке.
Алексей Порвин
поэт, критик, лауреат Премии Андрея Белого, автор отзыва на обложке
— Новая книга Петра Г. К. (Разумова) исследует тело как поле боя — замерзающее, простреленное, превращённое в топливо чужих решений: полководцев, ханов, идеологий, самой природы, ставшей врагом. <…> Язык Разумова сопротивляется этому опустошению — избыточный, ритмический, почти заклинательный, он возвращает телу голос там, где история пыталась сделать его молчаливым материалом.
Вера Зарницкая
поэт, филолог, автор предисловия
— Восприятие творчества Разумова должно строиться на том, что его стихи суть не просто художественная литература в привычном и прямом понимании этого феномена, но суть психологические свидетельства, выраженные в стихотворной форме. Такое восприятие должно снять озвученные противоречия, т. е. избавить от пафоса отчуждённости, которую каждый странник вынужден нести. Более того, только такое наименование оказывается адекватным для «пост (пост)модернизма» именно данного рода, т. е. когда художественность перестаёт отвечать потребностям потерянного в «большом городе» субъекта, не знающего никакого иного положения, кроме положения внутри капиталистической машины иллюзий.
С этой точки зрения, подобное творчество должно быть предметом рассмотрения уже не литературоведения и не литературной критики, а культурологии. Изъяном же современной культурологии является то, что в её центре оказывается почти только художественная культура, в известной мере дополненная за последние десятилетия культурологией повседневности, восходящей к работам Ф. Броделя. Обсуждаемое же творчество обнаруживает в себе черты, которые могут быть полно раскрыты лишь с помощью высокоспециализированных сфер деятельности, таких как, например, психолингвистика, семиотика, психиатрия и т. д., методологический аппарат которых чужд литературоведению и филологии в целом, но может оказаться полноценной частью именно культурологии.
Воспринимать тексты Разумова как психологические свидетельства означает освободиться от предубеждений, навязываемых чисто литературной диктатурой, и понять Другого как Живого, а не как умозрительный fiction.
Одна минута на моих часах
Раз! — я застопорил это чудо
Минуту назад его не было, —
Оно стало!
Ноль-ноль
Прочитать предисловие Веры Зарницкой полностью можно по ссылке.
Пётр Г.К. (Разумов)
Из книги «Мой Мессер»
Чёрная Алла
Музыка бьёт и течёт как нон-стоп
Остановка возможна в пробеле того, что сгорело
Давно и навечно
Между
Строк-строк-строк
Тарахтение будущего
Ржавое, вместо гвоздей и слюды
Сюда совались, ховались, втемяшились
Если не мы,
То
Следы-следы-следы
Может ли Иисус, если он человек
Быть Чёрный, как дерево бывает чёрным
Угольной ночью
Когда от всех
Отпадают тени за невозможностью
Света-света-света
И жутка и правильна тьма
Эта
Планета
Она сама
Погрузилась своим поворотом во мрак
Сумрак на горизонте
Как враг-враг-враг
Нежные стебли, ирисы, всходящие в душах
Мел лепестков хризантем
От разложения
В воде, если срезать головы
Вонючих
Этот мир гниёт затем
Чтобы лучшее пело в трубу
Когда сумрак раздвинет Свет
Во тьме он есть
Когда его нет
Чёрная женщина с ирисом в сердце
Движется через границу зон
Придуманных и прошедших
Похорон-похорон-похорон
Требует то ли Свет, зовущий из мрака вон
То ли мир устал нести самого себя
До границ всех кладбищ, всех крестов и икон
На которых изображён лишь тот
Кто видит то, чего нет
И спасён одним желанием не такого
Как всё, с чем слеплена эта ночь и гроза
Поворотить отсюда нельзя
Мёртвая есть вода
Чёрная женщина пересекает склон
С четырёх сторон тень
Это Чёрный Вигвам
Вход в Белый находится там
Внутри мира есть сердце
Оно из младенца
Внутри мира есть красота
Она как стебель цветка
Умнее и жизненней того, кто рядом и кто говорит
Не смея быть более, чем трухой
Слова молчат, вынутые из книг
Они перестали быть собой
И значить больше, чем их смысл
Залито всё водою живой —
Смотри, смотри, она говорит!
Женщина, переставшая быть плотью
И духом
Оставив след только в прошлом своём
О котором не помнит
Пройдя через воду
Она идёт через горизонт возможного
И крови больше нет на её ладони
Мир, в костёр окружённый, делает только золу
Один говорит:
Неужели она настоящая?
Если так, это спасение для кого-то
И вот это, без всяких конструкций
Что-то
Из стебля рождает бутон цветка
Она идёт
Широка река
И бездна над миром шатается, глубока
2.
Там, за мигом, за лесом, за тем огнём
Что спалил мир и однажды
Я в нём оказался повторно
Как будто кошмар
Продолжается, не стихая
Мир встал коконами дверными и окон
Зрачки в нём как стёкла пропускали рай
И молчали
Заворожённые
В нём
Там, где буря стихла и ровный покров тумана
и россыпь мела
Офсет бесконечный до края зрачка
Всё безмолвие вымолвило значение:
Я заодно
С этой ночью, раз я молчу
И поворота глаз не встречаю
Себе напротив
Сердца не делаю лаз
И не вхожу в стужу
Собственных глаз
В меня попал снег, — молчите!
В меня попала одна слеза
Заметная только под самой яркой лампочкой сна
И она мёрзлая
Как вода
И ответ без крови:
— Да
На моё:
— Это всё?
Там, где немота разверзнется, и станет тихо
Просто без шума, крика
Станет светло и мягко
И зыбкая поволока потянет в Свет
Которого нет-нет-нет
А там, кажется, — он обрящется
Сам
Там и имён нет
И глазам
Не больно от снов
Пополам разрывающих ночь, тебя и стакан
Темноты в холодном подвале комнаты
На «ты» переходишь с живущим
И говоришь ему:
— Свет
Откройся глазам
А то я стал думать, что тебя нет
И глаз делает поворот назад
В себя и сердце, ставшее кровью
Я полон огнём для слёз
И любовью
И болью
И заживо всё растёт и цветёт
Внутри крови, отметившей
Что градусы сделали её любовью
А не наоборот
Кто бы ни думал, что там
Там, — это там
Ответьте, кто там?
И молчание, — лучшее
И напополам
Глаза делят округу
И снова кровью
И снегом
Оставшемся в доме, когда замело
Извне что-то, не то, что больно
Замерзаю в любови
Свет, свет!
Мне делается тепло
5.
Твоя звезда говорит мне:
Это не я
Всё, что было, — прошло
Забудь меня
Но на этот мотив, потонувший в сини и ярости
Я кладу то, что осталось
Кровь тоже река
И её переплыть
И её оторочить
Не получается
Пока
Не говори, звезда, если я не слышу
Не понимаю
Мерцание сверху это возможность
Быть говорящим
Я презрел осторожность
Дышу как вижу
И нет тебя, звезда
И там, над миром, бескрайняя мгла
Это могила Твоя, не моя
Я лягу там, где услышу себя
Там, там
Под голос другой, говорящий мне:
— Это тебе не приснилось, мальчик
Я заморозила путь к себе
Я оставила только ежи, крапивы и поросль
Того, что не видно
Когда лёд ко льду
Но по этой насыпи осторожно, проскальзывая
Что-то
Иду
И это не путь ко дну
В составах веществ есть агрегатные мы
И мы лежим, друг друга перегоняя
В ретортах наших небес в стволы
Молчания и понимания
Мы слышим Его столбы
Мы видим Его зелёным и алым
И голосам из-под крови
Значений
Льдов
Лбы
Возносятся на курганах
Ветер несёт столбы тьмы
От края до края
И пыль, и снег, осторожность
Выметает из мира плотность, возможность
Отчаяние и прок-
Мы стоим, и вязлый его песок
Больше не мягок нам
Мы взломлены, как Его хлеба
Ему — свет звёзд
Любовь земная —
Нам
Пополам
Прощание
Я сжался, как маленький комок льда
Теперь-то понятно, как делается кристалл
Он разрушается извне, проходя
Все фазы образования
Саморазрушающегося меня
В шарик
И палочек его
Рисунок
Становится снежной стигматой
Одна
Она
Музыка
На приступке того, что осталось
Развивая отсутствие внутрь
Не денешься
Кроме как стать камнем
Капилляры растут, заполняя обратной тягой
То, что было теплом
Дыхания
Музыка, кажется
Пела вокруг
Немного меня обволакивая
Сохраняя аэросферу
Пуст тот, кто греет химеру
Своего счастья в музыке
Кристалл льда
Заполняет большее пространство
Меня
Говорить: беги!
И делаться крошками
Делиться на снег
Погружаясь неосторожно
В вихревую конструкцию
Судьбы
Где не вынесет лошадь к станции
Останется то ли коряга
Кристалл
Заполняет все площади и углы
Если не тает
То, что мается
Если делается больнее
Лёд живей
Она спросила:
— В чём было дело?
Я ответил:
— Просто чистый огонь без цвета,
Сжигающий всё, и возрождающий из ничего
Реторта примет любое
И сделает из свинца, каким бы ему ни быть
Ляпис Философорум —
Христа
С золотыми глазами
Способными не растворяться
От слёз
Не делаться более слабыми
И разрывы
Их не терпят следов
Текут они ровно
Как мел по доске
Судьба
Делает из ребёнка олово
И он-то и плачет
Вспоминая о главном
Он — реторта
Своего ума
Касается невозможное
Тьма пожирает свет изнутри во мрак
Кристаллами щупая между собой и звёзд
Так!
И точка, похожая на иглу
На то, что есть
Но чему нет пространства
Сворачивается
И говорит:
No, I don’t have a gun
Я не умру
Я настоящий, пока свечусь, отражая
Внешнее по поверхности глаз
Что-то попало туда тогда
Навечно
И кристалл растёт, образуя для что-то лаз
Млечным
Двигается скорбь как караван
Вы, — правы
Мне, — отверженность
То, что вы спите —
Вам
Всё, что вы видите — вам
Отлично!
Что видите, музыку и кино —
Спите!
В золоте своего сознания
Принадлежащего не моему льду
Он под головами вашими
Посередине ума
Как по руслу
Кристаллизованные следы революций
Ртуть мерцает
И точка, похожая на иглу
На то, что есть
Но чему нет пространства
Зашито оно
Ретортой так
Чтобы было возможно
Так и не так
Что да, то да
Что нет, то вода
И эта планета плавает, как живая
В реторте твоей
У костра два попугая:
Катись, колечко, с весеннего крылечка!
В стужу, в мглу, катись, верни
Подснежник туда
Где он вырос
Где снегом
Его целовали волшебные дни
Средневековой тюрьмы народов
И вяжущей темноты
Меня, идиота
Отказывающего Герде сказать
Где с формулами моими
Тетрадь, в косую
Заполненная на «пять»
No, I don’t have a gun
Кобейн в кофте, похожей на спелый овёс
Из телевизора комнаты Костромы
Зимней, навален снег на углы
Кровли старых домов
Мы ходим с мамой, и в школу художественную
Кобейн среди белых огненных лилий
Спрашивает группу:
— А как это петь на акустической?
Музыка
Одна она
Вышла из сердца мая
Вернувшись под снег
Стоят два попугая
На краю Земли и молчат
Они сторожат двух серых
Кристаллизованных тоже
Мышат
От имени всех живущих
Они просят это не петь
Но снег заполняет бег
Времени
Судьба несёт на крыло
И вот:
— Девице, девице
Тепло?
Да, отлично, я замерзаю
И рай открылся
Тепло
И свет, главное
I don’t have…
Пополам воздух разомкнут
Краткий миг
И он спасёт и вынесет
Между светом и полночью
9.
Я убью одного
Когда тело накачаю снотворным —
Всего одного —
Меня
На планете живой
Нетронутой —
До меня
Я стану снов золой, где две мыши грелись —
И —
Меня
Сделали самолётом
Живым
Живое —
Живи
Я, — моим самолётом —
Телом моим
Протараню зарю
Уйдя в монастырь облака
Над водою
Сотворённую не одним
Не мною
Не кровью моею —
Живым
Одним
За вами, за лесом и долом —
По склону
Я иду
То ли подбит, то ли вынут
Из крови —
Один
Я приуготовил
Мне готовят
Мой фюзеляж
И перья, и винт
И закрылки делают движение достойным
Принять тепло двигателя —
В небеса
Я один
На горизонте —
Тьма
Она выделяет точку —
Бифуркация
Цель определена
Я иду на т.
На точку собственной боли
И больше нет ни моей, ни его
Есть достоинство
Боли
Внутри неё
Сам себе лётчик
Я
Иду на мой
Мессер —
Он чернее грозы
И зубы скалит закат, оставляя сажень
В собственном размахе
И тьмы
Распространяя от дымящейся слева скважины
Золотое крыло
Сталь в облаке
Я иду на мой Мессер
Он в моей золотой глазнице
Схваченный совестью
Заодно
С моим телом живым
И падает вниз пятно
Тени
И копоть по сторонам
Света
А Мессер растёт, принадлежа
Моим снам
Остальные тексты из поэмы опубликованы в журнале «Кварта», №3, 2026
Пётр Г.К. (Разумов): «Надеюсь, мой опыт — что-то важное, и открывает новое, чего ещё никто не видел или только предчувствовал»
— Пётр, так вышло, что мы работали над двумя книгами: «Черной пчелой. Строками вернувшегося» (М.: Территория ноль тысяч, 2025) — и представленной сегодня. Расскажи об обеих: чем они тебе дороги, чем схожи, чем отличаются? Как шла работа над ними?
— Это действительно уместный вопрос. «ЧП» я писал летом и осенью 2022 года, когда вернулся из вынужденной и неудачной эмиграции, отсюда подзаголовок. Помню, было очень сухо, солнечно, я читал на балконе съёмной квартирки какие-то не очень важные книги и писал, очень много. Это тревожная, зловещая книга. Первая часть называется «Пыльный котёл» — очень известное в США явление, когда в первой половине XX века на небольшой территории бушевало торнадо, постоянно возвращаясь всё в тот же треугольник, и так продолжалось около 30 лет. «Пыль» — метафора универсальная. Это пыль книжных полок с Герценом и Некрасовым (любимых мною), которая всё увеличивается, нарастает, но не спасает от нравственной катастрофы.
«ЧП» — книга склеенной культуры. Могу отослать к тексту «Считалочка» из неё, где в вихревом словоблудии разговаривают между собой деревья, как в «На севере диком…» Лермонтова. В «ЧП» я попробовал озвучить молчание катастрофы, потому что речь в такие минуты нема, она создаёт вихревые, бессмысленные конструкции, оставаясь отчаянной и прекрасной.
«Мой Мессер» написан примерно полгода спустя, когда я нашёл что-то вроде алхимической формулы катастрофы и возрождения внутри неё. Эта книга что-то замыкает, она имеет два полюса: Огонь и Лёд, которые вроде как что-то одно, два агрегатных состояния вещества, из которого сделан, скажем, сон, что-то замирное, которое проникает внутрь алхимической реторты, делая из грязи золото. Так речь рождается через смертельное отчаяние и наполняется любовью.
— Судя по аннотации, стихи «Моего Мессера» написаны в 2023 году, внутри личной и общественной катастрофы. Можно ли назвать книгу свидетельством времени — или это больше личное свидетельство? И если говорить из дня сегодняшнего: преодолена ли хотя бы личная катастрофа?
— Литература имеет свойство перерабатывать личное в надличное, всечеловеческое. Катастрофа книги — что-то вроде сломанного или абсурдного чуда. Могу вспомнить сцену-видение из любимого мною фильма Тарковского «Андрей Рублёв», когда Иисус тянет крест по снегу. Я тоже меняю пальмовые листья оригинальной истории на русские вербы в тексте, посвящённом Входу в Иерусалим. О том, как преображается мир, пропущенный сквозь катастрофу и чудо, и есть эти стихи.
Конечно, катастрофа не закончилась, она перманентна, пока существует Творение. Одновременно с этим после подвига Иисуса в мире присутствует спасение через любовь. Это банально, но в каждом конкретном времени и в каждой конкретной судьбе преломляется нечто, относящееся к этой истории. Тело — реторта, в которой мы создаём себя и нашу лингвистическую и конкретную жизнь.
— Когда я смотрел в словаре определение слова «мессер», видел и оружие, и самолёт, и ещё несколько значений (например, обращение к знатному мужчине в прошлые времена). Что именно вкладываешь в название ты, особенно учитывая трансформации в книге, когда самолёт становится оружием и частью сна одновременно?
— Название книги отсылает прежде всего к воздушному тарану, когда у лётчика не остаётся никакого другого способа победы, кроме как пожертвовать собой, но поразить цель. «Моя зловещая цель», — так прежде всего надо читать название. Но следует помнить, что «мессер» ещё и нож, разрывающий палатку группы Дятлова на вершине 1079. Он же разрезает завесу Храма, старого Закона, который больше не властен, не делает человека заложником ошибки и какой-то необъяснимой тотальности, заложенной в земном существовании. Самолёт открывает Небо, — даже падающий или идущий на таран.
«Подвиг веры — в чём он?» — главный вопрос книги, на который в ней есть целый ряд ответов. Это система взаимообуславливающих, перетекающих один в другой снов, которые вместе делают картину полной. Картину «тарана», когда в голове автора проходит за минуту вся жизнь и прерывается чем-то, что за ней.
— Если обратиться к предисловию, Вера Зарницкая предлагает называть твои стихи «психологическим свидетельством» — не только предметом литературы. Что меняется в их восприятии в таком случае? Как ты сам воспринимаешь их?
— Литература для меня всегда была частью жизненной стратегии, поиска, выбора, ложных и победоносных решений. Я не мыслю поэтическое ремесло в отрыве от психологической матрицы. Тут у меня будет очень много оппонентов, которые выступают за иные решения, иные подходы к искусству и даже не-искусству, анти-искусству. Я думаю, что поэзия — форма мысли, чувства, жизнеустройства того, кто ей живёт. Это определённая фаза бытия; как по Бадью философия имеет несколько (четыре) источника, само бытие измеряется поэзией как одним из высочайших, тончайших гуманитарных средств познания и пребывания в мире и даже за миром.
Психологизм литературы, сюжета стихотворения — только приём, через который что-то открывается. Так устроена сама речь, язык. Мы меняемся определёнными формулами, отсылающими к опыту, что формирует общность и движение, если хотите, вавилонское. Вселенскую тягу, одно большое жерло, через которое мы разговариваем уже не только друг с другом, но с отцами, Богом, чем-то внутри, для чего язык мелок и не важен.
Художник в определённый момент создания произведения, которое его, автора, выражает, всегда сталкивается с проблемой непередаваемого, предела формы. Так язык растёт, как кристалл льда, по закону, но непредсказуемо, «щупая между собой и звёзд».
— Как ты себя чувствуешь теперь, после выхода этого сборника? Какие книжные/творческие планы?
— Я долго тянул с публикацией этого цикла или поэмы. Я прекрасно отдаю себе отчёт, что такие творческие удачи случаются нечасто, у кого-то вообще никогда. Поэтому с трепетом жду реакции читателей и слушателей (я очень часто читаю из этого цикла на вечерах). Надеюсь, мой опыт — что-то важное, и открывает новое, чего ещё никто не видел или только предчувствовал.
Строить планы — дело для меня не очень плодотворное, поскольку лучшее появляется как взрыв, скачок, оставляя прошлое в растерянности. Мне мало к чему хочется возвращаться из того, что я написал, но «Мой Мессер» я уже почти выучил, не имея привычки запоминать тексты, — настолько это было верно. По мне, очень верно.
Вопросы задавал Владимир Коркунов
Дата публикации: 11.11.2026
Пётр Разумов
Поэт, прозаик, критик. Родился в 1979 году в Ленинграде. Окончил филологический факультет РГПУ им. Герцена. Автор десяти поэтических книг (включая сборник «Чёрная пчела. Строки вернувшегося», 2025), трёх книг эссе и книги документальной прозы «Срок — сорок» (2019). Публиковался в журналах «Новый мир», «Знамя», «Новое литературное обозрение», «Воздух», «Двоеточие», TextOnly, «Лиterraтура», «Цирк “Олимп”+TV», Stenograme, «Флаги», «журнал на коленке», «Кварта», на порталах «полутона», Colta, «Горький» и др. Трижды входил в лонг-лист премии «Дебют» (2011-2013). Стихи переводились на английский, итальянский, белорусский и жестовый языки. Живёт в Санкт-Петербурге.