Мой Мессер
СПб.: Поэтустороннее; М.: UGAR, 2027
Поэму* Петра Г.К. (Разумова) можно было бы назвать радикальным экспериментом, — удерживает от этой формулировки лишь то, что эксперимент — это всё-таки нечто условное, здесь же брошен вызов всем (защищающим) условностям и предпринята попытка говорить помимо них.
События поэмы разворачиваются в мифологическом пространстве. Обходя литературные условности, отказываясь от защиты и поддержки литературных традиций, автор спускается к магическим корням поэзии. В ситуации, когда «Ветер несёт столбы тьмы / От края до края», лирический герой Г.К. (именно лирический, — как мы скажем чуть позже, это, несомненно, лирика — что с самого начала, однако, неочевидно, так и задумано) взаимодействует в этом тексте с мирообразующими первоматериями, первосилами.
Знакомый, обжитый мир в поэме представлен обломками — всего: цивилизации, культуры, религии — почти на равных правах и христианства: «Входит Господь на ослике мягком…», «…глаза Христа, когда он входит / В город…»; «ты рыбой был однажды / В руках Петра…», и индуизма — «Я сам себе Шива, взбесившийся разум / И синяя Ганга плетёт в волосах // какую-то правду…» (христианство как исходная для автора традиция всё-таки преобладает). В обломках здесь — и словесность (Кэрролл, Гауф), и кинематограф (Линч, Тарковский). В каком-то смысле здесь оставлена позади и литература как таковая (можно, пожалуй, отважиться сказать, что это текст постлитературный или, по крайней мере, стремящийся к постлитературности, — подрывающий собственные основания), и, шире, любая традиция. Ни от одной символической системы устойчивых, цельных конструкций не остаётся.
Автор помещает своего героя — бросает его очертя голову — в такое пространство, где перестают работать прежние способы речи, а с ними и способы ориентирования в мире вообще.
Привычные языковые связи, падежные и иные согласования дают сбой: «в костёр окружённый», «Кристаллами щупая между собой и звёзд», «затем потом», «одной любовь», «и весят ничего», «Рождённая под облакы нам всем», «Мне вложен косточкой под нёбо / Твоя любовь». От прежних способов речи остаются обломки не менее, чем от традиций: «Просто чтоб я не у-». Вспыхивают слова сиюминутные, одноразовые, обречённые распасться на следующем же шаге: «вязлый», «взломлены», «скружен», «чудок», «горее», «в крошёвую», «истомины», «тонче пчёлих крыльев», «перегудок».
Язык, показывает автор, не справляется с происходящим, оказывается для него недостаточным — и выходит из пазов. Кажется, этот текст был бы рад перерасти и саму речь, — один из устойчивых его мотивов — отказ от слова: «слова не говори», «не буду говорить»; невозможность слова: «и кончен алфавит». «…все слова нехорошо горят / И остывают / с кровью». «…из кожи вынут / Сам принцип говорить слова», «Не понимаю / Я слов // И это хорошо». «Слова молчат, вынутые из книг / Они перестали быть собой / И значить больше, чем их смысл».
Кажется, поэма и перерастает речь — речевыми средствами.
Природные силы действуют тут гораздо более (хрупких и ненадёжных) культурных.
В этом тексте упразднено в некотором смысле и само время — всё происходящее одновременно, одновечностно (благодаря чему становятся возможными и естественными такие конструкции, как, например, «куда сейчас тебе всегда», — «сейчас» и «всегда» здесь одно и то же).
О чём же этот миф? Одновременно о конце мира («И вся планета / Оборвалась») и о начале его, миф заново-творения на обломках распавшегося. Подобно герою Данте, оказавшемуся посередине странствия земного в сумрачном лесу, лирический (он же и мифический) субъект Г.К. оказывается (причём, по собственному его свидетельству, «повторно») в некотором решающем, судьбоносном пространстве: «Там, за мигом, за лесом, за тем огнём, / Что спалил мир…») и претерпевает трансформацию вместе со всем миром — со-разрушается / со-образуется с ним. Его «я» распадается вместе со всем доселе известным, обжитым мирозданием: «Взломан я / распался песок, зола // Треск стекла, и по мне / Огонь-огонь».
Как и положено настоящему мифу, это миф чувственно пережитый, телесно-конкретный. Но события, пережитые остро-лично, как персональный и единственный чувственный опыт, здесь по существу над-личностны. Тело (вместе с сознанием) перерастает себя, выходит за собственные пределы. Тело и сознание становятся миром.
В одной из своих линий это, несомненно, лирическое послание: «…всё то, / Про что тебе пишу», попытка докричаться до некоторого (некоторой?) «ты», по всей видимости уже утраченного: «И я могу смотреть / Вот только я могу / На твой портрет») — и / или не очень ясного («Тебе? / Кому? / С кем говорю?»): «Мне жаль тебя, / Мне жаль себя // Ведь мы одно»… кажется, здесь распадаются, по крайней мере, трансформируются сами субъект-объектные структуры — вместе со всем, что мнилось незыблемым и самоочевидным. Этот текст — разворачивающаяся прямо на наших глазах катастрофа.
Впрочем, это речь двуадресованная. Второй её адресат называется впрямую: это Бог, к которому лирический субъект время от времени взывает: «Дай, Бог мой, сил и наполни к-», «Алё, / Господи…». В целом это Господь, кажется, христианский, библейский, но приобретающий и языческие черты: «Господине Ветер».
Можно ли назвать поэму ещё и молитвой? В какой-то мере да, — но это молитва без смирения, — молитва-спор, молитва-бунт (один из коренных парадоксов этого коренным образом парадоксального текста).
В третьей, диалогической части друг с другом говорят два голоса — совершенно, впрочем, не отличимые друг от друга ни в чём, кроме разве того, что один явно мужской: «Я, может быть, сломался…», а другой явно женский: «Я всё сидела…», но указывают на это лишь глагольные формы, а организованы они одинаково (не знак ли это глубокого родства или слияния душ, соединённых любовью как вполне стихийной силой? Впрочем, автор ведь так и сказал: «Ведь мы одно») — очевидно, что это любовный или постлюбовный диалог («Любимая…» — окликает собеседницу собеседник). И тут все линии, прослеживаемые с самого начала, смыкаются, — совпадают. Становится ясным, что события поэмы в своей основе — любовная драма, однако (с самого же начала) перерастающая свою основу. При этом, снова почти парадоксальным образом, она не преодолевает эту основу, но сохраняет её в сердцевине, питается, стимулируется ею. Разрастаясь, она разворачивается до драмы космогонической и эсхатологической одновременно. В каком-то смысле это, пожалуй, всё-таки преодоление. Когда вселенский ветер несёт столбы тьмы, всё личное становится в конечном счёте несущественным.
* Рецензия написана на предполагавшуюся трилогию, куда помимо цикла «Мой Мессер» входило ещё два: «Всегда прекрасно, когда вступают барабаны» и «Песни за звёздами».
Дата публикации: 11.11.2026
Ольга Балла
Журналист, критик, книжный обозреватель. Родилась в 1965 году в Москве. Окончила исторический факультет Московского педагогического университета. Зав. отделом критики и библиографии журнала «Знамя». Ведущая авторских рубрик: «Скоропись» в журнале «Знамя», «Библионавтика» в журнале «Дружба народов», «Дикое чтение» на портале «Лиterraтура», «Дикоросль» на портале «Семь искусств», книжной полосы в газете «Еврейская панорама». Живёт в Москве.